Отвратительный старший брат.

Сегодня ≪родительское собрание≫ было проведено под предлогом выпить вместе и еще раз обсудить детали. Чета Миллеров и чета Фарреллов буквально через пару дней улетали в совместный отпуск, и предполагалось, что отпрыски останутся в гордом одиночестве, но так как Миллер-младший был в свои двадцать один отбитый почти наглухо, оставлять ему квартиру на целых две недели Роберт и Марта благоразумно не решились. К тому же у них собственность была охраняемой, а у друзей — нет, поэтому молодое поколение было решено скооперировать в квартиру Фарреллов под эгидой того, что Колин еще несовершеннолетний, немного застенчивый и не умеет готовить ничего, кроме макарон, и вообще: ≪Эзра, пообщайся со своим двоюродным братом, вы так давно не виделись, а тут заодно и за домом присмотришь. Мало ли кто на него позарится≫. Такие мелочи, как деньги на пропитание, инструктаж на тему того, что делать, если твой брат беспробудно пьян и прочее уже давно были учтены, поэтому сегодня принятые ранее решения подвергались повторному рассмотрению и финальным правкам. — Роберт, я тебя уверяю, с ними ничего не случится. Думаю, Колин окажет на Эзру хорошее влияние, — улыбается Рита, крепче сжимая в ладони руку мужа. Женщина напротив тяжело вздыхает. — Надеемся на это, — кивает она. — В любом случае, нам всем стоит наконец перестать заморачиваться и начать думать об отпуске, — вмешался Роберт. — Расслабьтесь, девушки. Они уже взрослые, сами разберутся. — Но нашему всего лишь шестнадцать, — несмело отозвался Имон, впрочем, под пристальным взглядом жены он замолчал, не уверенный в том, что чужое недоразумение, родившееся по чистой случайности, не причинит его сыну никакого вреда. Учитывая жалобы Марты на то, что они нашли у него заначку ≪порошка≫ пару месяцев назад… Роберт нахмурился, кажется, понимая, о чем тот подумал. — Слушай, не переживай на этот счет. Я с ним поговорил, в лучших традициях обещая обеспечить проблемы, если с твоим что-нибудь случится, так что, думаю, он не будет сильно беспредельничать. Мы все обсудили и сейчас нам лучше начать думать о сборах, потому что зациклившись на этом, весь отпуск не расслабимся, будем нервничать из-за детей. — Робби прав, — кивает Марта. — Лучше допишем карту наших путешествий. Я уже нашла еще парочку мест… Таким образом, уже вечером от доброжелательно настроенных и немного нетрезвых родителей Колин узнал пароль от карты (на семейном собрании было решено, что ни при каких обстоятельствах нельзя давать деньги юному алкашу), получил от отца названия препаратов, которые помогут откачать непутевого Миллера от вероятных последствий пьянки; от матери — наставления о том, что нужно будет пинать старшего двоюродного брата готовить и расположение места, где лежит кулинарная книга. Последним обо всем этом, как ему казалось, мракобесии, был уведомлен Эзра, крайне недовольный тем, что все его планы на квартиру с треском провалились. И он уже заранее не особо питал симпатию к Колину, которого помнил хилым десятилетним сопляком. Перед отъездом Миллеры заботливо привезли своего отпрыска к новому месту обитания, забрали Фарреллов и уехали, оставляя недовольного студента обустраиваться. Ему досталась гостевая спальня. Особой роскошью после его комнаты она не отличалась, но, по крайней мере, ему дали пароль от компьютера и это не могло не радовать. После того, как входная дверь хлопнула, на пороге появился почти не изменившийся Колин. Все такой же хилый, такой же грустный и все еще ниже него, правда всего-то на пять сантиметров. Оторвавшись от разбора своей небольшой походной сумки, Эзра окинул брата недовольным взглядом, пытаясь понять, чем он вообще отличается от той плотно засевшей в памяти начитанной десятилетней сопли, которая в их последнюю встречу доставала его тупыми (он просто не знал на них ответа) вопросами и пыталась с ним поиграть, тогда как у него было более интересное развлечение в виде почти новой приставки. — Привет, — выдал юноша, не рискуя заходить в комнату. Взгляд временного постояльца на это не вдохновлял от слова совсем. — Ну привет, — недружелюбно откликнулся Миллер, как-то воровато оглядываясь, и, по-хулигански засунув руки в карманы обтягивающих джинсов, подошел к нему, нависая мрачной тенью авторитета. — Значит так, давай сразу расставим все точки над «i». Во-первых, я не собираюсь все эти две недели сюсюкаться с тобой дома, у меня есть свои планы и дела, в которые твой нос лезть не должен, — он оперся плечом о дверной косяк, вынуждая Колина сделать шаг назад, в попытке сохранить личное пространство неприкосновенным, и немного склонил голову. — Во-вторых, дом твой — ты и хозяйничай. Убирайся там, готовь, стиралку разгружай, потому что лично я этим заниматься не собираюсь. В-третьих, я прихожу и ухожу когда хочу, поэтому ключи будут у меня. И в-четвертых, — он сделал шажок вперед, вплотную приближаясь к Фарреллу, чуть ли не дыша ему в переносицу, — мне плевать на твои проблемы, но если хоть одна из них дойдет до предков… то тебе крышка. — Отстранившись, он с удовлетворением отметил общий напряженный вид подростка. Черт возьми, да неужели так просто? Это легкое и приятное ощущение некой власти над человеком возвращало его в школьные времена, когда он, тощий, но проворный, запугивал тех, кто был еще слабее и слабовольнее. Сначала потому, что его самого унижали и это было своеобразным способом восстановления самооценки и ущемленного чувства собственного достоинства, а потом просто развлечения ради. Впрочем, молчание и растерянный взгляд — это не знак согласия. — Ты понял? — вздернул брови Эзра, смотря на брата, как на врага народа. Колин поджал губы и кивнул, дар речи от такой несусветной наглости пропал, и юноша даже не знал, что ответить, но это ему чертовски не нравилось, особенно учитывая то, что он слышал из разговоров матери и ее сестры по телефону. Нычки травы по дому, пьянки, два года условного… В его сознании Миллер был настоящим чудовищем, но, если честно, он не думал, что тот будет таким… Ну, тощим что ли. Логично было бы, если помимо острого языка он бы обладал пудовыми кулачищами, дабы не получать за колкие фразы, но, похоже, единственным действенным средством обороны служили длинные ноги, которые при опасности могли унести своего обладателя быстро и далеко. Ну, это только его, Колина, мнение, он понятия не имел, на что Эзра способен в реальной жизни и проверять он его способности отчаянно не желал. — Тогда какого черта ты все еще здесь стоишь? Иди там, не знаю, займись своими делами, -отмахнулся Миллер с недвусмысленным намеком, что Колину лучше бы не мозолить ему глаза. Фаррелл тихо закрыл дверь за собой и удалился на кухню, примерно прогнозируя масштабы пиздеца, который его ждет. Лето, и вместо того, чтобы гулять с друзьями, просирать время на компьютерные игры и ночевать где попало, как это делают нормальные тинейджеры, он будет нянькой для этого дылды. Готовь ему, стирай, убирай… А не слишком ли многого он хочет? По-хорошему, надо было вернуться и уточнить, что Эзре с такими заскоками не помешало бы пойти на мужской детородный, авось пересмотрит вышесказанное, но черт его знает, стоило ли. Может он, конечно, только на словах такой грозный, но кому хочется рисковать? Точно не Фарреллу, который за раз еле выжимает из себя силы на пятнадцать отжиманий и пыхтит как паровоз после двух минут бега на средней скорости. В драках он себя не пробовал, предпочитал обходиться словесными перепалками, но прекрасно понимал, что пара ударов, подсечка, и все, он побежден. Самокритично, но близко к правде. Пока Колин грустно пил холодное молоко, вновь и вновь думая о том, как пережить эти четырнадцать дней, Миллер разложил свой скудный скарб куда придется и пошел изучать дом. Новая встреча на кухне не принесла ничего, Колин не желал разговаривать с ≪шлангом≫, как он ласково прозвал парня, а Эзра в разговорах и не нуждался: перерыл содержимое холодильника и удалился обратно, в качестве трофея изъяв палку копченой колбасы. Не так черен дьявол, как его рисуют. Несмотря на все ужасы, которые нафантазировал себе Фаррелл, пересекались они с Миллером крайне редко, в основном на кухне. Да, приходилось учиться готовить​ на ходу, самостоятельно развешивать вещи, раскладывать посуду, убирать последствия неудачных экспериментов с пищей, но… Это было и вполовину не так страшно, как за считанные часы придуманная в голове тирания. Нет, брат его не гнобил, он вообще дома только завтракал, ужинал и спал, остальное время проводя неизвестно где. Оно и к лучшему. Колин в любом случае не собирался интересоваться этим. Нет, конечно был один неприятный инцидент, когда сие чудесное создание вернулось домой в овощевидном состоянии, что-то неразборчиво мыча, открыв дверь с хрен-знает-какой попытки и в коридоре же свалившись на пол. Тогда юноше и правда было страшно, потому что он понятия не имел, что эта туша употребляла, в каких количествах и не собирается ли ненароком сдохнуть прямо на коврике возле двери. Оттаскивать его к кровати было неожиданно тяжело, а попытки овоща шевелиться лишь добавляли хлопот, но в итоге Колин даже сумел закатать его в одеяло и уложить на бок, с ненавистью и некоторым страхом созерцая остекленевший и мутный взгляд, направленный непонятно куда. На имя не отзывался, только на особо болезненные тычки, и, если честно, это была лучшая в жизни Колина антиреклама наркотиков и алкоголя. Перегаром, кстати, от Миллера в тот день несло за милю и этот запах въелся в мозг с пометкой не приближаться к его обладателям, ради собственного благополучия. Смирившись с братом и его постоянными похождениями, Колин спокойно читал заданную на лето литературу, иногда делая перерывы на комиксы и искренне горюя на тему того, что ему не разрешают пользоваться роскошным домашним компьютером. Впрочем, наличие в кои-то веки карманных денег (которые братец даже при огромном желании не смог бы присвоить себе) поднимало настроение, и иногда он выходил из дома, чтобы купить новые выпуски комиксов или запастись продуктами, но это утром, пока Эзра спал и ключи были доступны. В принципе, сегодня очередной непримечательный день, по счету Колина — седьмой. Утром, как обычно, сходил в магазин, приготовил незамысловатый, но вкусный сырный суп, которого прожорливая туша съела тарелки две, перед тем как отчалить в никуда, и занялся своими делами. На удивление, Эзра вернулся раньше десяти, покопался в компе, стащил с кухни что-то и снова ушел, но так торопливо, что в Колине зародилась надежда, и, подождав пару минут, он юркнул в комнату, с замиранием сердца созерцая включенный ПК. Неужели забыл выключить? Радость юноши не знала границ и он счастливо уселся за компьютер, разминая пальцы. Админка, а это значит, что он столько всего сможет наворотить… Создать второй аккаунт с доступом администратора и своим паролем, скачать игры, наконец-то погрузиться в прекрасный мир социальных сетей и фильмов на выбор (а не как в телике — что показывают, то и смотри) хотя бы на неделю. Итак, с чего бы начать? Конечно же с бессмертной классики! Да здравствует StarCraft, третий Warcraft, Contra и прочие радости жизни. Фаррелл упивался своим торжеством, пока скачивал игры, наслаждаясь высокой скоростью интернета, но просто сидеть и смотреть как они грузятся с торрента ему в какой-то момент надоело, и он начал шариться в истории браузера, скорее из чистого интереса, может найдется какой-нибудь интересный компромат на Миллера и можно будет с чистой совестью его шантажировать. В истории мелькали сплошные ссылки на диалоги в Facebook, ленту, одна на Instagram, еще штук десять — какие-то запросы в Google, и только заметно утомившись от этого действа, копнув глубже на пару дней назад, он нашел то самое золото среди кучи грязи, которое стоило того. Гейское, мать его, порно! Перейдя по ссылке, Колину хватило пары минут, чтобы удостовериться в том, что это точно мужики и они жарятся в задницы, но… Почему-то вместо того, чтобы закрыть страницу, застеснявшись неприлично громких стонов из небольших колонок, он надел наушники, с нарастающим вниманием созерцая этот небогоугодный процесс. Мальчики не смотрят гейское порно по разным причинам, но среди них есть одна весьма распространенная: они боятся, что у них встанет. Фаррелл не был одним из числа ≪этих самых≫, но если бы был, страх бы оправдался, потому что поймав себя на том, что при просмотре сцены, в которой один порноактер умело отсасывает у другого, тараня свою задницу как минимум тремя пальцами, у него пересыхает горло, Колин судорожно закрыл окно браузера, чувствуя, как к щекам приливает кровь. Наверное, он сейчас красный как идиотский помидор. То, как неприлично сильно напрягся член, просясь из штанов в руку, отнюдь не радовало, поскольку ну… Это ведь не особо нормально, когда тебе нравится смотреть на геев. Значит, ты и сам такой, но ведь подросток твердо был уверен в том, что ему и девушки нравятся. Воспоминания о том, как он дрочил на полуголых девиц из журнала заставили его только больше смутиться. Немного успокоившись, он снова открыл злосчастный видеоролик, чтобы убедить себя, что думал совсем не о парнях в этот момент, но едва начав пересматривать, Колин послал все эти убеждения к черту и с упоением запустил ладонь под белье, наслаждаясь впервые за долгое время нормальным порно. Ну, как нормальным, вместо девушки был смазливый пассив, но, черт возьми, когда ты возбужден и жаждешь зрелищ, тебе не до поисков ≪нормального≫ варианта. Видео подходило к концу, как и стойкость юного онаниста, Фаррелл все больше жмурился, ориентируясь только на стоны, льющиеся в уши мелодичным удовольствием, давно освободив свою эрекцию от оков штанов и белья, самозабвенно надрачивая влажный от собственной слюны (облизать ладонь перед процессом — норма вещей, когда нет времени на поиски крема) и естественной смазки член. В голове была блаженная пустота. Вспомнив, как один его друг делился секретами самоудовлетворения, сжал ствол одной рукой, пальцами второй начиная растирать набухшую, пошлого малинового оттенка головку. Ощущения были непередаваемые, он уже не неистово сопел, но тихо постанывал, балансируя на грани оргазма… …и его чуть не хватил инфаркт, когда плечо сжали сильные пальцы. Приятное марево, забившее сознание, исчезло, словно его и не было. Он испуганно распахнул глаза, задирая голову, чувствуя, как сердце заходится от чужого презрительного взгляда. Блядский брат, блядские наушники, блядский он сам, не догадавшийся прислушаться к блядской двери. Внутри все сжалось и он, сам того не замечая, задержал дыхание, замирая и не решаясь даже шевельнуться. Спокойно моргнув, Миллер снял с Колина наушники, кладя на стол (из них все еще раздавались развратные звуки чужого соития) и развернул юношу к себе, окидывая взглядом эту картину маслом под названием ≪спалили≫. Пока крутящееся кресло разворачивали, молодой человек умудрился спрятать первичный мужской половой признак обратно в штаны, закрыв пах руками и стыдливо вжав голову в плечи с видом провинившегося щенка. Он не знал, чего вообще можно ожидать от Эзры в данный момент, просто понятия не имел и это пугало больше всего. Скользнув взглядом по беспомощному юноше, Миллер посмотрел на остановившийся в связи с окончанием ролик, и снова вернулся к Колину, лениво склонив голову набок. — Так значит ты из этих? — спросил он непринужденно, с таким видом, словно если брат согласится, то он достанет из кармана ножик и резанет ему по горлу. У паникующего подростка стоял огромный ком в горле, поэтому выговорить он ничего так и не смог, лишь ожесточенно помотал головой из стороны в сторону, отведя глаза. Ему было страшно, это чувствовалось и это будоражило. Эзре нравилось, когда его боялись, словно кары небесной, когда не перечили, молча уступали, и сейчас, сумев пережить довольно болезненный для собственной гордости отказ одной бабы на вписке, он решил отыграться на этом прелестном щеночке. Ну, раз уж он ≪такой≫, значит не будет ничего страшного, если он, как ответственный старший брат (плевать, что двоюродный), окажет ему услугу, поимев. Конечно, может Колин и был симпатичен, но не харизматичен абсолютно. К нему можно было испытывать жалость, но не желание, восхищение. Он и правда как щенок, беспомощный и жалкий перед любым, кто захочет его обидеть. Облизнув пересохшие губы, уже давно как нетрезвый, Миллер отпустил чужое плечо, чтобы крепко ухватить его за скулы, упиваясь плещущимися в глазах волнами страха, чувствуя ненавязчивое возбуждение. — Убери руки, — командует он. Фаррелл, конечно, не слушается, ему не хочется, чтобы этот змей с ядовитым взглядом унизил его еще больше, но когда тот с рыком повторяет это ему на ухо, он беспомощно сдается, пальцами впиваясь в обивку кресла, чувствуя, что может расплакаться в любой момент от этого напряжения, и поэтому закрывает глаза, повернув голову в сторону, утыкаясь подбородком в плечо, не желая наблюдать насмешки на чужом лице. — Хороший мальчик. Звучит как пощечина. Эзра скалится пьяной улыбкой, поворачивая лицо Колина к себе. — А теперь открой глаза. Колину кажется, что путь меньшего сопротивления — это путь меньших страданий, но подняв веки, часто хлопая мокрыми от подступивших слез ресницами, он — стоит лишь немного опустить взгляд — замечает как топорщатся штаны Эзры, слишком плотно обтягивающие бедра, чтобы скрыть явное возбуждение. Погодите-ка, а на что у этого засранца встал? Колин не успел об этом подумать, оперевшись на ручки кресла. Миллер безболезненно надавил ему коленом на пах, вызывая удивленный вздох и попытку сжать ноги. — Будешь сопротивляться, надавлю сильнее, — приторно шепчет Эзра, начиная мягкое трение коленной чашечкой о чужой член сквозь слои ткани, ловя реальный кайф от чужой растерянности. Колин надеялся, что Миллер унизит его словами, за это время внизу все бы устаканилось и он бы спокойно ушел, но от таких странных ласк еще недавно готовый излиться пенис воспрянул духом, и юноша горько застонал, в одном звуке умещая все свое разочарование к жизни и ненависть к судьбе. Снова открывать глаза не стоило, потому что маслянистый взгляд раскрасневшегося Эзры, казалось, испачкает его только больше, но… Стоит признаться, рассматривать чужое лицо так близко (именно рассматривать, а не виновато пялиться в сторону, мельком кидая взгляды) ему еще не доводилось, и теперь, смотря на абсолютно блядские приоткрытые губы такого цвета, словно их щедро вымазали в помаде оттенка кармин, он ловит за хвост мысль о том, что если это не очередной способ разнести его самооценку и прочее в пух и прах, то он не против продолжения. Шумно вздохнув он добровольно развел ноги шире, думая о том, что у его бывшей девушки губы были абсолютно невыразительные, почти не замечает, как чужой рот, растягиваясь в тонкой улыбке, приближается. Поцелуй. Такой неожиданный и странный. Именно сейчас ему в голову полезла вся та ересь, которая всегда возникает в твоей голове, если ты натурал и на тебя напал гей, собирающийся отнять самое дорогое — честь и уверенность в своей гетеросексуальности. Про то, что гомосексуальность — это плохо, что бог покарает, что за инцест Содом и Гоморру сожгли, а еще (что абсолютно уместно), что этот вот шланг с охуенными губами — ленивая задница, которая запрягла его работать по дому, когда как сам только и делает, что шляется неясно где, ёрничает, иногда припугивая сопротивляющегося очередному порыву наглости братца быстрой расправой. Все эти мысли приводят его — всего-то перевозбужденного и испуганного подростка — в чувства, и он отстраняется, пытается отпихнуть чужое колено, вновь сжимает бедра, понимая, что вот эту херню допускать нельзя, потому что они родственники и вообще, Миллер — ублюдочный наркоман. Да и черт его знает, может от него можно подцепить ЗППП, а вот такого дерьма Колину и подавно не надо. На удивление, тот сам поддался, правда, встать с кресла не позволил; вжал рукой в спинку кресла, свободной рукой принимаясь расправляться с ширинкой. — Блять! — Фаррелл еще не окончательно пришел в себя, но уже настолько, чтобы понимать — его тактика дала сбой. Пора вырваться из порочного круга, и так как хитрожопый пьянчуга уцепился не в плечо или руку, а под шею, то это могло оказаться сложным делом. Пока парень, кряхтя и тужась, пытался отодрать от себя неожиданно сильную (видать, жилистый Миллер, есть чем за себя постоять) ладонь, тот уже успел сделать все, что хотел, вывалив на чужое обозрение свой возбужденный член, скользнув ладонью выше по горлу, надавливая на кадык. Отвратительное ощущение, вызванное давлением на трахею вынудило Колина ослабить сопротивление. — Я предложил свою помощь? — спросил Эзра, заглядывая в темно-бистровые глаза юноши, только сильнее сжимая пальцы, не ожидая ответа в силу очевидной риторики вопроса. — Ты отказался. Теперь твоя очередь мне помогать, — лениво мазнув пару раз рукой по члену, он резко переместил руку на затылок Колина, крепко цепляясь за отросшие волосы, утыкая Фаррелла лицом в свой член. — Соси. Сжав челюсти, Колин больно впился пальцами в чужие бедра, пытаясь отстраниться от чужого паха, злобно рыча и одновременно пытаясь взбрыкнуть ногами, но, видимо, Эзра понял свою ошибку в выборе положения для принуждения. Снова вцепившись в горло наглеца, он сам сделал резкий шаг назад, сильным движением стаскивая подростка с кресла и заставляя шлепнуться на пол. Позволив ему встать, он ласково пнул младшего брата к кровати, у которой завязалась неравная и глупая битва за то, кто кого завалит на постель. Будь Миллер немного трезвее, он бы бросил это, осознавая, что ни к чему хорошему подобное не приведет, но сейчас это сопротивление заводило его только больше, побуждало к насилию. Правда, за счет сниженной концентрации в связи с усвоением организмом энного количества виски, пару ударов он пропустил. Чувство липкой крови, стекающей по губам к подбородку и неприятно саднящий нос помогли ему сосредоточиться, и за свою наглость Колин тут же поплатился ударом в солнечное сплетение, а позже в — пах, что являлось обезоруживающей комбинацией. Иного выбора, как скрючиться и скулить у Фаррелла не было, поэтому опрокинуть его на покрывало труда не составило, а проворность помогла Эзре оседлать чужую грудную клетку быстрее, чем парень успел понять, какого черта здесь происходит и почему он уже снизу. В любом случае, его руки были удобно придавлены длиннющими ногами Миллера, а он сам замечательно расселся на груди Колина, возбужденно облизывая грешные губы в предвкушении. — Пьяный идиот, — выдавливает из себя Колин, пытаясь стукнуть противника коленями в спину, но тому, кажется, плевать, да и удары выходят не болезненные: мальчишка все еще несколько растерянно и дезориентирован после короткого боя. Эзра довольно усмехается, кладя руку тому на лицо, и, когда юнец пытается что-то сказать, затыкает его ладонью, из-за чего выходит сдавленное мычание. Молодой человек хватает​ мальчишку пальцами за скулы, вынуждая приоткрыть рот, а потом, взяв свой член у основания, принимается водить головкой по мягким узким губам. Зажмурившись, Колин в мгновение ока сжимает челюсти, поджимает губы и пытается отвернуться, чего ему не позволяют. — Ты милый, когда сопротивляешься, но я уже устал с тобой бороться, — хрипло произносит Эзра, мягко, но болезненно надавливая на скулы. — Обещаю, если сейчас ты сделаешь все сам, я больше тебя пальцем не трону. Сможешь уйти отсюда и забыть это все как страшный сон. Что думаешь? В Фаррелле сейчас борется честь и здравый смысл, желание убить говнюка прямо на месте и желание умереть от стыда самому. Он не отвечает порядком еще секунд сорок, придумывая участи страшнее, чем омерзительное вылизывание чужого члена, и, думая, что соглашается на меньшую из зол, неуверенно высовывает кончик языка, касаясь налитой кровью головки. Миллер неожиданно терпеливо выжидает, и вскоре прикосновение превращается в неумелую попытку лизнуть. — Херово ты это делаешь, детка, — рычит Эзра после нескольких таких попыток, после чего решает взять все в свои руки. — Приоткрой рот, я тебе помогу. Парень еще немного колеблется, но слушается, чтобы тут же об этом пожалеть, ведь воспользовавшись чужим послушанием Эзра проталкивает свой член в чужой рот, предусмотрительно большими пальцами придерживая его челюсти, чтобы не укусил. Впрочем, у Колина сейчас были другие проблемы и ему было совсем не до укусов. Во-первых, резкое осознание того, что в него запихнули не факт, что чистый пенис наталкивало на желание после выскрести рот с губкой и мылом, а во-вторых, эта мразь на ротовой полости не остановилась, проникая дальше — в тугую и неподготовленную глотку. Слезы навернулись сами, скулы свело, а надсадное мычание — попытка выказать свой протест — прервалось в тот же момент. Дышать было сложно, точнее, почти нереально, отчаянно хотелось выблевать собственный пищевод, и, наверное, Фаррелла сейчас бы вырвало, если бы было чем. И если бы дали возможность. Содрогнувшись от рвотных позывов, он вжался затылком в мягкую кровать, едва сдерживая сухой кашель и словно пытаясь отстраниться, как-нибудь вынуть эту погань изо рта, но отстраняться было некуда. Подождав немного, пока подросток пообвыкнет к насильственному охаживанию собственного рта, Эзра толкнулся на пробу, порождая новую волну ожесточенных попыток сопротивляться. Получив в спину вновь, на этот раз куда более ощутимо, он недовольно нахмурился, и, отбросив всю свою ненадолго выглянувшую из недр добродетель, продолжил трахать чужое горло, жестко, ритмично, с удовольствием ощущая чужую беспомощность, получая настоящий кайф от одного только вида Фаррелла: прелестное заплаканное лицо, слезящиеся глаза, разве что пузырей из носа не хватало, но Миллер сопли не особо любил — какая-то брезгливость присутствовала, так что и это к лучшему. Сместив центр тяжести, он окончательно погрузился в процесс, тихо рыча с каждым новым толчком от приятного ощущения неподатливой глотки, так истово сжимающей его эрекцию. Правда, этот жалкий шестнадцатилетка был не так прост, как казался, и вскоре, к вящему удивлению и негодованию насильника, умудрился с болью в скулах раскрыть рот еще чуть-чуть пошире, чтобы несильно сомкнуть зубы где-то у основания чужого члена. Взвизгнув от неожиданных болезненных ощущений, Эзра, кое-как освободив ладони, одной придерживая непутевую головушку, второй отвесил брату пощечину и тот, к счастью, разжал челюсти, мыча от новой боли. Вынув влажный от чужой слюны член из рта Колина, он мрачно взглянул на заходящегося в кашле подростка, а потом с некоторым удовлетворением отвесил ему еще одну пощечину, наотмашь, заставляя заскулить от боли. Несмотря на то, что непосредственную преграду для дыхания убрали, втягивать воздух все равно было тяжело, и дышал Колин урывками, по той причине, что Эзра — не пушинка, и, вообще-то все еще сидел на его груди. — Неблагодарная сука, — рыкнул Миллер, прикидывая, как бы так поудобнее обездвижить это тело, чтобы потом не возникло проблем с получаемым уроном, поскольку член до сих пор неприятно саднил. Впрочем, это неприятное ощущение и в сравнение не шло с тем, что сейчас чувствовал Колин, до этого вообще не подозревавший, что горло может так болезненно саднить. Казалось, что глотка горела, растраханная вообще-то не самым маленьким хуём, а рвотные позывы все не желали прекращаться, поэтому содрогания, больше похожие на агонию продолжались вместе с тихими всхлипываниями. — Черт, не хочешь по-хорошему, будет по-плохому, — стянув с себя кофту, Эзра еще пару секунд выжидает, словно укротитель какого-нибудь опасного и непредсказуемого животного, а потом осторожно и быстро съезжает на впалый живот, хватаясь за руки Колина. Осознавший свою временную свободу, юноша не стал долго распускать сопли, сопротивление продолжалось, но этот отвратительный насильственный минет уже был причиной для того, чтобы поникнуть духом, и Фаррелл, к своей неудаче, растерял силу, поэтому в результате копошения кисти рук были крепко связаны рукавами кофты. — Да что тебе от меня надо? — хрипло выдавливает он, внезапно думая о том, что, вероятно, этот ублюдок хочет покуситься на его задницу, и даже несмотря на уже не самое лучшее по чужой вине состояние, юноше становилось действительно страшно. Он не знал, насколько это может быть больно и омерзительно, но, вероятнее всего, хуже насилия над несчастным горлом. Эзра не отвечает, молча слезает с юноши и переворачивает на живот, устраиваясь на чужих бедрах так, чтобы в этот раз не получить пяткой по спине. Честно, Колин не обладал красивыми формами, он почти по всем пунктам был так-себе-щенок, но Миллер реально давно не трахался и ждать еще больше попусту не хотелось. Опустив руки на чужие ягодицы, он принялся их грубо сминать пальцами, с удивлением отмечая, что они довольно мягкие и податливые, в отличие от совсем не мясистых бедер и рук. И как только у такого палочника вообще могла образоваться такая шикарная задница? Загадка. Чтобы стянуть штаны и белье с мальчишки пришлось немного попыхтеть, но возможность лапать теплую плоть без посредника в виде ткани того стоила. Возникшее в голове желание тут же нашло выход: вжав член между аппетитных ягодиц, Эзра принялся возбужденно о них тереться, прикусив губу и завороженно наблюдая за процессом. Немного отошедший от прошлого акта насилия Колин тем временем сгруппировался и напрягся, ожидая проблем для своей пятой точки, хотя проблемы уже недвусмысленно терлись о промежность, задевая плотно сжатый анус. В голове крутилась единственная мысль, повторявшаяся как мантра: ≪Лишь бы не вставил≫. Эзра прекрасно понимал, что перед этим придется как минимум попытаться растянуть мальчишку и использовать резинку, поскольку без этого протиснуть член внутрь будет чем-то на грани невозможного. Удовлетворившись пока такой имитацией полового акта, он отстранился, начиная суетливо копошиться в брюках. В заднем кармане всегда лежал пакетик смазки и презерватив. Выудив обе упаковки из кармана, он, для начала, разорвал с лубрикантом, одной рукой кое-как развел напряженные ягодицы и вылил часть на промежность, остатки распределяя по пальцам правой руки. Осторожно смазав сжимающийся от напряжения сфинктер, он постарался мягко протиснуть фалангу указательного внутрь, но Колин так напрягся, что с этим пришлось повременить. — Прекрати, — шепчет подросток, снова начиная ерзать, но Миллер тяжелый, выбраться из-под него не получается. — Прекрати это, блять! Не смей! Я не родителям, я сразу в полицию, ублюдок, позвоню, тебя повяжут по статье 213.1*, и мне плевать на дружбу наших родителей, на ебаные семейные узы, тебя посадят, и я сделаю для этого все, что смогу! Если честно, чужая истерика даже немного удивила, но отойдя от аффекта, возникшего под угрозами Колина, Миллер вздохнул, пытаясь вспомнить какой-нибудь полезный прием. Его осенило. — Слышь, ты, сопля, хватит свистеть. Ты ни хрена не сделаешь, но если продолжишь пиздеть, я не буду так нежен и порву тебя к черту, ты понял? У тебя нет выбора, нет вариантов, беспомощного дерьма кусок, все что ты можешь — это быть послушным, чтобы все сложилось не так страшно, как могло бы. Так что заткни пасть и наслаждайся, пока я добрый, — рыкнул Эзра как можно более угрожающе, параллельно болезненно пропихнув в тугую задницу указательный палец, заставляя юношу заскулить от этих омерзительных, неприятных и странных ощущений. Даже будучи в нетрезвом уме Миллер неожиданно понимает, что задница уже трахавшегося некоторое время назад или занимающегося ей человека физически не может сжиматься так сильно. Присвистнув, он принялся ощупывать влажные стенки прямой кишки изнутри, довольно осклабившись. — Охуеть. Так ты целка! Поэтому и ломаешься… Что ж, мне правда приятно знать, что я буду у тебя первым, — Колин на это уже не отвечает. Уткнувшись в простынь, он прикусил ее, осознавая, что безопасное сопротивление и издаваемые звуки имеют какую-то ценность. Раз так, он максимально обесценит это соитие для братца. Терпеть инородный предмет в себе было сложно, но терпимо, поэтому, стиснув зубы на несчастном клочке ткани, Фаррелл молчал, выдавая общее недовольство процессом только едва заметным вилянием бедер, словно пытаясь избавиться от этого всего. Понимая, к чему все это идет, он максимально напрягался, мешая растянуть себя. Впрочем, Эзра был так же упорен и противостояние шло нос к носу, хотя поражение было предписано. Конечно то, что Колин до сих пор не хочет поддаваться, ему не нравилось, поэтому он додумался до чего-то гениального. Вспомнив, что где-то в тумбочке еще осталась пара таблеток экстази, он освободил тельце от собственного гнета, чтобы метнуться к ней и перекопать пару выдвижных полок, точно не помня, где так необходимое сейчас сокровище лежит. Нашел. Со злорадной усмешкой посмотрев на попытки Фаррелла уползти, снова придавил, и, взяв чудо-средство в левую ладонь, правой ухватился за чужой лоб, задирая голову. Колин благоразумно отпустил простынь и зажмурился, не зная, чего сейчас ожидать. Последующая удачная попытка впихнуть ему что-то в рот была совсем не тем, о чем он думал. Конечно, подросток дураком не был, решил не глотать, но это ли проблема, когда таблетка вполне себе растворимая? Отпустив, Эзра разлегся на юноше, выжидая результата, и в очередной раз хваля себя за гениальность, ну это надо ведь, такое выдумать! Ждать минуты три его устраивало, но больше — нет, поэтому он вернулся на свою позицию, продолжая заниматься разработкой тугого сфинктера. Он не услышал, когда Колин все же послушно проглотил, но с удовольствием отметил, что тот все меньше напрягается. В какой-то момент парень и вовсе беспомощно распластался на кровати, тяжело дыша, гадая, какого черта с ним творится. — Что ты мне дал? — хрипло спрашивает он ерзая, чувствуя в заднице непривычный зуд, перешедший на пах. Это странно, насколько чувствительными могут быть кишки, если немного поработать с головой. Запустив пальцы чуть дальше, по памяти прошлого опыта, надавливая, Эзра довольно щерится, когда Колин удивленно захлебывается воздухом. — Экстази, — честно произносит Миллер. — Это на хрен сорвет тебе башню. А еще под утро тебе, скорее всего, будет херово, но так ли это важно? — Придурок, — жалобно тянет Фаррелл, утыкаясь во влажную простыню лицом, чувствуя, как от размеренных ласк одной и той же точки внутри его обмякший еще минут десять назад член снова наливается кровью, правда, не понимая, как это работает, продолжая ерзать, в попытках потереться о кровать. Вскоре и Эзра начинает понимать природу этих телодвижений, и, запустив руку под чужой живот, с удовлетворением сжимает эрекцию брата, лаская ритмично с участившимися толчками уже двух пальцев. Все шло как нельзя лучше по его скромному мнению, и такое положение дел было куда более вдохновляющим, нежели бесконечное сопротивление. Впрочем, почему-то он не думал о том, что наркотик — это не совсем подходящий афродизиак, которым можно безболезненно склонить жертву к сексу, и о том, что от него бывают последствия тоже не вспомнил. Колин же медленно разлагался, чувствуя, как со снижением уровня боли моральные угрызения и ненависть отошли на второй план. Ему даже можно было развязать руки, сопротивляться смысла уже не было. Сейчас его голова была занята иными мыслями, и половина из них соответствовала его состоянию. Другая была направлена на то, что он не против, если его трахнет брат, двоюродный же, да и кому вообще какая разница. Детей от этого все равно не будет. Эзре тем временем надоело заботиться только о благосостоянии своей сегодняшней пассии, и, освободив руки, он разорвал пакетик с контрацептивом, быстро раскатывая его по члену. Лишенный удовольствия Фаррелл недовольно что-то забурчал, снова пытаясь сдвинуться, чтобы опустить связанные руки от груди к члену, которому хотелось ласки как никогда, но так и не смог, поскольку ощущение того, что к заднице прижалось нечто большее, чем два пальца, пробудило в нем смесь интереса и предвкушения. Колин даже замер, пока Миллер пристраивался. — Какого черта ты такой тугой? — стонет старший, медленно протискивая свое достоинство вглубь чужого тела, слыша, как возбужденно сопит парень под ним, желая одним сильным движением войти до конца, но не имея возможности этого сделать. Боли Фаррелл не чувствовал, равно как и того, что его только что порвали, поэтому для него оставалось только необычное чувство заполненности и еще более сильное давление на точку удовольствия именуемую предстательной железой. Войдя почти до конца замер и Эзра, тяжело дыша, после меняя позу — разлегшись на чужом теле, обнимая Колина, довольно уткнувшись в чужую шею, начиная медленно двигаться. Быстро бы не вышло — слишком уж сильно его сжимали чужие мышцы. — Детка, расслабься, — тянет он, после начиная беспорядочно скользить губами по чужой шее, иногда целуя, иногда ласково прикусывая за загривок, пуская по чужой коже орды мурашек. Подросток тихо постанывает, с трудом прогибаясь под тяжелым телом, формируя в голове просьбу. — Развяжи мне руки, — просит Фаррелл с придыханием. — Пожалуйста, развяжи. Я так не могу. Естественно, он подразумевает то, что руки ему нужны для другого, к примеру, чтобы удовлетворить себя, потому что Миллер прекратил этим заниматься, а еще потому что вспомнил, как в том самом злосчастном порно парням очень нравилось ласкать свои соски и хотел попробовать. Но Эзра не телепат, не понимает сразу, хотя просьбу исполняет, даже несмотря на то, что для этого пришлось приостановить процесс и слезть с парня. Тот, перевернувшись на спину во время освобождения собственных рук, с приятным удивлением заметил, что мир вокруг стал более размытым и ярким. Подумал о том, что, стало быть, так его и видят люди с плохим зрением, и хихикнул, представляя себя в очках. К тому времени запястья и ладони были освобождены, а старший брат не захотел возвращаться в старую позу, так что продолжили по классике — в миссионерской. С каждым новым толчком организм словно сдавался и протискиваться внутрь становилось все легче. Позабыв о былой вражде, связанной с сопротивлением, Миллер поцеловал Колина, мокро, развязно, настойчиво пытаясь углубить поцелуй, и тот не мог не ответить, приоткрывая рот, позволяя чужому языку хозяйничать как вздумается, иногда лениво отвечая, и это причудливое хитросплетение было чем-то действительно странным, но от него захватывало дыхание, и Фаррелла все устраивало. Хотя если бы кто-то целовал его так же в трезвом состоянии. Ну, вряд ли бы ему понравилось. В конце концов, нетрезвые люди по определению не могут ублажать лучше, чем на чистый разум. Впрочем, в данной ситуации это было обоюдно, поскольку с координацией собственных конечностей у юной накуренной головушки возникали некоторые проблемы, от чего образовывалась общая заторможенность движений, впрочем, равность условий помогала им наслаждаться процессом не обращая внимания на такие досадные мелочи. Спустив руку к своему члену, Колин продолжил сегодняшнюю попытку самоудовлетворения, правда сейчас ощущения были гораздо ярче, поэтому ему, как абсолютно неискушенному в вопросах секса под наркотиками, не удалось продержаться дольше нескольких минут и вскоре он позорно кончил, с громким стоном спуская в собственную руку, рефлекторными сокращениями ануса словно пытаясь выжать семя из чужого возбуждения, но Эзра был не так прост, и, выдержав эту приятную дрожь чужих мышц, продолжил, крепко фиксируя вяло пытающегося соскочить Фаррелла объятиями, превращая последующие пару минут в настоящую сладкую пытку для брата, поскольку такой ярый напор на особо чувствительные после оргазма места был почти болезненным. Впрочем, долго сдерживаться не удалось и ему, и вскоре, заполнив предусмотренное создателями контрацептива не очень объемное пространство для спермы, он неохотно вышел из Колина, продолжая лениво обнимать. Тот все еще пребывал по чужой вине в состоянии легкого возбуждения, скорее морального, нежели физического, и это доставляло некоторый дискомфорт, потому что даже будучи под наркотиками, он понимал, что для того, чтобы возбудиться вновь ему придется некоторое время подождать. Сказать честно, это довольно обидно, осознавать что хочешь, но не можешь. Тем не менее это не помешало Колину начать лезть к Миллеру со смешными поцелуями куда угодно, только не в губы. Кажется, того это только позабавило, в любом случае, он был не против и вскоре даже присоединился, правда, довольно уверенно лобызая чужую шею, пока юнец недовольно сопел, имея возможность дотянуться только до виска. Негласное предложение было принято, и сейчас оба томительно выжидали; между первым и вторым актом передышка была просто необходима. — Колин, ты чертов щенок, знаешь? — фырчит Эзра, когда тот кусает его за ухо, а потом широким мазком проводит языком по скуле в неумелой ласке. Нет, он не был сильно неопытным, и, на самом деле, даже знал, что делать, но когда ты обдолбан мировоззрение немного меняется, мешая мысли в странную кашу из обрывков воспоминаний, лепя из них причудливые желания и идеи. — Гав, — выдает Фаррелл, и трется щекой о чужую. Оба в короткой однодневной щетине, и обоим почти щекотно, но скорее неприятно, поэтому вскоре он прекращает, прикрыв глаза и уткнувшись куда-то под челюсть носом, протягивая руки ниже поясницы. У Миллера упругая и приятная задница, мять — одно удовольствие, но чертовы штаны. — Сними джинсы, и трусы тоже. И вообще, слезь с меня, мне надо самому раздеться, — неожиданно командует Колин, немного грубовато спихивая с себя податливую тушу, после стягивая так до конца и не снятые штаны вместе с бельем и собственную футболку, оставаясь обнаженным. С радостью думая о том, что пришло время для мести, он ложится поверх справившегося со своими шмотками Эзры, придавливая его к кровати, впрочем не так сильно. На свои 175* роста у него был вполне приемлемый вес килограмм в шестьдесят с хвостиком, но Эзра при своих 180-181 весил под восемьдесят, что можно было списать на тяжелые кости. Ленивые тисканья не заходят дальше легких приставаний, но вот… — Черт. Ты, блин, дебил. Серьезно? Не снял презерватив после того, как кончил? — смеется Фаррелл, замечая резинку на вялом члене партнера, после стягивая самостоятельно, завязывая, швыряя куда-то на пол, — Ну ты даешь. — Ты меня отвлек, — бурчит Миллер, после недовольно цапая Колина за щеку, подтянув поближе. Тот был теплым, но не более, особой мягкостью, к сожалению, не отличался. Обыкновенный тощий подросток, смешной и немного нескладный, как будто все еще не привыкший к новому голосу и неожиданно выросшему телу. Впрочем, в этом было свое обаяние. — Заливай, сам отвлекся. И вообще, я белый и пушистый, — потянувшись он съезжает набок, закидывая на брата ногу, устраивая голову на почти (еще бы немного!..) рельефной груди, осматривая такой же почти рельефный живот. Прощупать — не мягкий, в любом случае выглядит лучше, чем его собственная, едва опушившаяся грудка и живот без намека на какое-либо развитие мускулатуры. Да и весь он такой костлявый и колко-волосатый, что стыдно, особенно глядя на излишне гладкого Эзру. Казалось что тот не бреется, а, как и положено существу с такой смазливой временами мордашкой, выдирает волосы восковыми полосками. — Точно пушистый. Тебе приходило в голову, что бритва может сбривать не только щетину на лице? — саркастично подмечает Миллер, окидывая взглядом закинутую на себя ногу. Длинная, худая и волосатая, казалось, что Колин не щенок, а какой-то особо крупный мутировавший тарантул. Разве что хитина не хватало, еще шести глаз и хелицер. Представлять не хотелось, уже звучало жутко. — Смысл? Все равно отрастут, — жмет плечами Фаррелл, оглаживая чужую грудь с некоторым благоговением, хотелось выглядеть так же, но ходить в спортзал… Упаси господи. Эзра вздыхает и утыкается носом во взъерошенную копну каштановых волос, чувствуя себя чуть более отдохнувшим после ленивого валяния. — Я готов продолжить, если ты прямо сейчас как следует поработаешь ротиком, — предлагает он в ультимативной форме и парень не против, но у него свои условия. — Конечно, только работать буду не я один. Тебе как удобнее, на боку, или лежа? — Давай на боку, — подумав, ответил Миллер, отпуская подростка, чтобы тот мог развернуться и они сложились в заезженную, но от того не менее приятную позу. Окинув взглядом временно вялое достоинство брата Фаррелл взял член в руку и принялся неторопливо вылизывать, словно пытался не удовольствие доставить, а очистить от чего-то. Впрочем, к счастью, язык у него был вполне человеческий, мягкий, теплый и влажный, поэтому приятно все равно было. Эзра тем временем мелочиться не стал и сразу взял в рот, щедро и размашисто лаская податливую плоть языком. Благодаря временной паузе ласки не проходили впустую и вот уже оба потихоньку возбудились, правда, за некоторой разницей в действиях — Колин брать в горло не решился, ограничиваясь тем, что не очень умело пускал член за щеку, вспоминая, что так делала его бывшая, хоть и с гораздо большим энтузиазмом. Так или иначе, Миллер зашел куда дальше, почти умело заглатывая по самое основание, на удивление даже не давясь. Оральный секс, на самом деле, классная штука. Конечно, непростая, и этому стоит учиться, но ведь старания оправдывают себя. После первого оргазма тяжелее было наоборот кончить быстро, поэтому в таких размеренных ласках сопровождающихся влажным хлюпаньем и тихими постанываниями они провели минут пятнадцать, хотя какое значение имеет время в подобной ситуации? Их же никто не подгоняет. В любом случае это было лучше долгих скачек на члене, поэтому когда у обоих уже подустали челюсти и утомились языки, было дружно решено закончить все в позе наездника. Когда Колин забирался на чужой член, оба уже были в таком состоянии, что до оргазма оставалось не так уж далеко, поэтому такая поза была взята на основе того, что процесс не затянется. С некоторым трудом вновь вместив в себя чужой член, влажный только от слюны, Фаррелл расселся поудобнее и принялся двигаться, упираясь ладонями в напряженный живот, стеная в свое удовольствие, пока рука брата занялась его эрекцией. Наверное, именно в таком раскрепощенном состоянии можно было назвать Колина чувственным любовником, в любом случае, Эзра был предельно доволен и тем, что имелось. Кажется, юноша и правда был отличной заменой так и не давшейся Джинджер, о которой, кстати, поговаривали, что в постели она так себе. Да и не каждая девушка будет так рьяно напрашиваться на второй раунд, а тут. Уникальная ситуация, в которой волей случая в виде маленьких запасов MDMA изнасилование превратилось в секс по обоюдному согласию, а Колин оказался не нердом-девственником, но вполне даже неплохим партнером, хотя Эзра до последнего в этом сомневался. На самом деле Фаррелла нисколько не утомляло скакать вот так, даже голова не кружилась и дело вовсе не в том, что он каждое утро делал зарядку и выдавал по двадцать приседаний за раз, а все в том же наркотике. Честно, юноша сейчас был способен и на большее, но ему это попросту было не нужно. Финишная прямая ознаменовала себя легким головокружением, с каждым новым толчком оба чувствовали, что вот сейчас, прямо сейчас. — Подожди, черт возьми, — торопливо шепчет Миллер, уже чувствуя постепенно зарождающуюся пульсацию и сжимая чужой член у основания, буквально не давая кончить. — Еще немного, я сейчас. Эзра прекращает сжимать, делает пару движений, и они изливаются вдвоем, он — в жаркое влажное нутро, наполняя кишку семенем, а Колин — на его живот, содрогаясь от этого странного ощущения. Оба отходят пару минут, а потом юноша стекает с брата, игнорируя медленно вытекающую из разъебанной задницы сперму, ложась рядом. Второй оргазм не такой яркий и крышесносный, скорее утомляющий, выжимающий остатки сил, и, конечно, Фаррелл мог бы еще, но понимал — тут главное не количество, а качество. Восстановив дыхание и придя в себя, он лениво пристроился к брату, смотря куда-то вдаль, думая о своем. Эзра что-то там благодарно мямлит, но парень не слышит, ему сейчас не до этого вовсе. Когда засыпает утомленный всем и сразу Эзра, становится понятно по тихому храпу, Колин же еще долго не может отключиться, и только под утро кое-как задремал, чувствуя наваливающуюся усталость и боль. *** Эзра просыпается с тем самым ощущением, которое бывает утром, когда ты ночью только и делал, что трахался. Никакого утреннего стояка, легкая боль в определенных мышцах, громкий набат похмелья. Да, этот набор говорил о том, что он скорее всего поучаствовал в чем-то охренительном, и, поскольку он еще не слишком хорошо проснулся, чтобы вспоминать, кое-как разлепив глаза он поначалу огляделся. Комната, вроде, в доме родичей, распознать сразу было трудно, наверное родительская, и рядом кто-то тихо сопит. Нащупав что-то большое и теплое, он поворачивает голову и видит короткую стрижку, затылок, немного искусанную шею, остальное погребено под одеялом. — Ебаный в рот, — выдает Миллер, неожиданно понимая, кто лежит с ним в кровати. Отдельный пунктик на тему того, как этот кто-то сюда попал и что с ним случилось, заставил его в ужасе схватиться за голову, почти беззвучно, одними губами шепча маты, один витиеватее другого. Нет, с кем не бывал секс по-пьяни, но, блять, он изнасиловал двоюродного брата, скормив ему довольно тяжелый для первого раза наркотик. Почти кубарем скатившись с кровати он отрыл свои вещи и, чуть не блеванув при виде лежащего на полу презерватива (тут скорее виноваты последствия пьянки), в срочном порядке удалился в ванную. Нахлебался воды из-под крана, умылся, а потом посмотрел на себя в зеркало. Из отражения на него смотрел абсолютно несчастный парень бомжеподобного вида, посему решив, что нужно побриться, подкрасить круги под глазами тональным кремом и вымыться, он залез в душ. На все про все ушло минут пятнадцать, и вот он уже сидит на кухне и думает о том, как дальше быть. В любом случае, экстази — вещь непостоянная, Колин может не вспомнить того, что творилось, когда он был под кайфом, но то, что было до этого. А еще многочисленные следы укусов, синяки, оставленные сильными пальцами, судя по всему, очень сильно саднящая задница и общее выжатое состояние может помочь ему сделать правильные выводы. Впрочем, это все еще не учитывая депрессии, которая, вероятно, возникнет, когда он очнется, потому что просто так отойти от колес нельзя. Ну, что можно сказать, все очень, блять, плохо. Этим утром в магазин ходил Эзра. Готовил тоже он, даже подмел в коридоре, но в комнату не заходил, потому что теперь уже и сам не знал, чего ждать. По наступлению обеда все же рискнул — ну не может же Колин автономно существовать без еды — и почти об этом пожалел. На кровати его не было, завернувшись в одеяло, Фаррелл сидел в углу с таким потерянным видом, словно приехал военным беженцем, видевшим тысячи смертей, смотря в экзистенциальную пустоту и изредка моргая. На заглянувшего брата не было обращено ровным счетом никакого внимания. Миллер хочет сказать о том, что еда на столе, и вообще, галчонок пошел жрать, но стоит ему открыть рот, как холодный и безразличный взгляд поднимается на его лицо. В воздухе висит немое «Пошел вон», и он, тихо что-то промямлив, закрывает дверь, чувствуя, как заходится сердце от страха. Он боялся последствий, как боялся их после того, как мать впервые нашла бонг, боялся так, словно он кого-то убил, хотя это было близко к правде. Насилие внутри семьи сильно ломает неокрепшие умы детей и хрупкие — подростков, ему ли не знать, и сотворив то, что сотворил, он начал игру в русскую рулетку с пятью патронами в револьвере. Эзра знал — если тебе реально херово, ты можешь не вылезать из своего угла до тех пор, пока не отрубишься от обезвоживания, и это было тоже страшно. Впереди их ждет шесть дней, и главная его задача на эти шесть дней — не позволить мелкому сдохнуть. Обещалось быть тяжело, но он это заслужил. Да, это внезапное преображение Миллера может показаться странным, но он ведь ни хрена не храбрый, и вовсе не такой крутой, каким желает показаться. У всех в голове есть проблемы в разном виде, у кого-то много, у кого-то меньше. Эзра имел всего несколько, в районе десяти, но эти комплексы и сделали из него то отвратительное, чем он являлся для окружающих. Безответственного наркомана без будущего. Все от того, что подростковое общество достаточно жестоко, подстройся или опозорься, а родители… Ну, им мягко говоря было некогда заниматься сыном, пока они работали, чтобы он жил в достатке. Так это и произошло. В семье Фарреллов все было несколько иначе, но и у Колина были свои заморочки. Теперь можно куда лучше понять волнения юноши. Он боялся, что Колин сдаст его родителям, или, как и обещал, пойдет и накатает заявление в полицию. В тюрьму отчаянно не хотелось. А еще этот, ныне — комок отчаяния, напоминал ему самого себя, пробуждая неясное желание помочь и извиниться, понимание того, что ему нужна поддержка, да и, в конце концов, это его брат, чувство вины за то, что по инициативе Миллера они не виделись шесть лет смешалось с общей кучей угрызений совести, вместе со всеми вводя его в грустно-растерянное состояние. День сменился вечером, из комнаты родителей Колин так и не выбрался, а Эзра взволновано думал о том, все ли с мелким в порядке. Сегодня, несмотря на приглашение друга, он никуда не пошел, остался дома, приготовил ужин и сидел на кухне до полуночи, словно все еще ожидая, когда подросток придет покушать. Ну, хотя бы в туалет, не может же он терпеть естественные природные позывы! Застав себя за тем, что чуть не заснул на столе, Миллер поплелся в свое временное обиталище, впрочем почему-то именно в кровати сон не шел, ему постоянно слышались шорохи и он все не мог понять, это дверь открылась на втором этаже или ему почудилось? Где-то ближе к утру, правда, в полусонном состоянии, он все же вскочил с кровати, раздраженный этим напряженно-выжидающим состоянием, и, подойдя к кухне, увидел свет в щели между дверью и полом. Свет и тишина. Свет он ночью погасил, да и дверь оставил открытой, значит, Колин все же выбрался и можно не нервничать. Тихо вздохнув с облегчением, он вернулся в кровать и наконец-то смог уснуть, почти спокойный за брата. Впрочем часов в одиннадцать утра, созерцая содержимое холодильника, он понял, что почти ничего не изменилось. Может, ходил попить или справить нужду. Ну, кажется, стало немного меньше супа. Эзра уверен, Фаррелл безопасный: не станет вскрывать вены, шагать в окно, морить себя голодом, потому что не так воспитан, и скорее поел не потому, что голоден, а потому что надо. Организм не может долго голодать, даже Миллер это прекрасно понимает. Впрочем, интересоваться этим у самого Колина не спешит, потому что так же понимает, что пока что ему нужно побыть одному, и когда придет сам, тогда и пообщаются. Пока что ему оставалось только ждать. Второй день прошел так же напряженно и молчаливо, казалось даже не Фаррелл старательно избегал Эзры, а наоборот, но и у этого был свой смысл, вряд ли бы тот захотел обедать в обществе человека, который ввел его в подобное отвратительное состояние. Пересеклись они, разве что, в коридоре. В качестве прогресса Миллер отметил, что Колин уже не в одеяле, а, вроде, в пижаме, это значило, что, скорее всего, он уже даже сходил в свою комнату, а может туда и переместился. В любом случае, они не перекинулись и парой слов. Ситуация кардинально изменилась на третий день. Колин сидел на балконе, свесив ноги через перила и смотрел на среднего размера бассейн, который на солнце был ярко-голубым и позитивно блестел чистой водой. Погода была ясная, но не жаркая, поэтому он сидел в джинсах и какой-то случайно выбранной майке, блаженно наслаждаясь отсутствием мыслей. Такие моменты, на самом деле, настолько редки и прекрасны, что понять его можно, ведь человеческая голова всегда чем-то забита. Все о чем-то думают и не делать этого довольно сложно. Пожалуй, иногда Колин даже завидовал людям, которые не умеют уходить в себя. Шорох чужих шагов слышен еще из коридора, все двери открыты, но он не поднимает головы на брата, впрочем, с неудовольствием отмечая пропажу тишины. Эзра подходит к перегородке, опирается на нее руками и тоже смотрит вниз. На клумбе расцвели яркие флоксы, труды матери Фаррелла, а маленькие цветные ветряки на небольшой горке с хостами весело крутились с каждым новым порывом приятного прохладного ветерка. Тяжелое молчание висит между Колином и Эзрой еще долгие несколько минут, перед тем, как Миллер наконец решается заговорить. — Ты в порядке? — Нет. Снова молчание. Эзра чувствует себя глупым маленьким мальчиком, который провинился и просто не знает, как извиниться. — Мне правда жаль, — начинает он, пока Колин не оборачивается, сверля Миллера мрачным взглядом. — Зачем ты пришел? — Ну, знаешь, извиниться. В смысле, я сделал хрень, ты пострадал, и, думаю, самое время разрешить этот вопрос, чтобы никогда к нему не возвращаться. Лучше раньше, чем никогда, да? — он замолчал, снова теряясь то ли по вине чужого тяжелого взгляда, который путал мысли, то ли по вине собственного идиотизма. — По-моему, ты постоянно делаешь хрень, но никогда не извиняешься. Честно, я польщен своей исключительностью. Может расскажешь, откуда это особенное отношение? — с ироничной и вместе с тем горькой улыбкой спросил юноша. — Не особенное. И вообще, о чем ты говоришь? — на этой фразе Колин аккуратно перекидывает ноги через витые перила, выпрямляется, устало глядя в чужие глаза, а потом тяжело вздыхает, словно пытаясь успокоиться. — Ты знаешь, о чем, Эзра. Ты, черт возьми, худший брат. Серьезно, последний раз я тебя видел, не знаю, лет в десять? И уже тогда ты плевать на меня хотел. После этого ты вообще пропал из моей жизни на шесть лет. Тебя приглашали на праздники, на какие-то ужины и выходные. Ты даже Рождество с семьей не отмечаешь, да так легко и непринужденно уходишь, что все уже привыкли к тому, что тебя нет и все приглашения — тупая формальность. Как думаешь, что я о тебе знаю? Что ты два раза был в наркологии, что возвращаешься домой пьяным, что тебя постоянно исключают из университетов за неуспеваемость и плохую посещаемость? Мать делает из тебя плохой пример, говорит: «Не пей, а то будешь как Эзра», «Не матерись, что ты как Эзра», «Не приходи домой позже девяти, не будь как Эзра». Твоя мама постоянно звонит моей и жалуется, потому что ты снова сделал что-то, потому что тебя повязали, потому что нашла дома пакет травки и я им почти не верил, правда. Каждый может оступиться, а люди любят утрировать, но вот ты приезжаешь, и что я вижу? В детстве ты правда был для меня авторитетом, такой весь из себя загадочный, крутой, но вот ты здесь, и я понимаю, как сильно ошибался. Они ни слова не солгали про тебя, ты чертов еблан, от которого одни проблемы! — выдохшись, Фаррелл переводит дыхание, подняв ладонь, чтобы собеседник не начал говорить. — И ладно бы если так, ты еще чертов гомосек без капли здравого смысла!.. — Вообще-то, я бисексуал, — поправляет Миллер, по вздернутым бровям брата понимая, что спизданул чего-то лишнего и лучше бы вообще сейчас промолчал. — Да мне плевать. Неужели ты просто не можешь выслушать меня? Или ты уже давно и радостно забил на все свои родственные связи и мое мнение тебе так же не важно? В таком случае могу напомнить — ты меня трахнул и, судя по всему, накормил каким-то дерьмом, так что стой и терпи, я хочу высказать все, что у меня к тебе накопилось за это время!   Эзра сцепляет руки за спиной, чужие слова заставляют чувствовать себя хуево. На самом деле, их матери были сестрами, а отцы дружили, поэтому если бы не его идиотское поведение, то они вполне могли бы быть как родные братья, они и были, до тех пор, пока он не ушел во «взрослую тусовку». Внезапно разорвать их дружбу был его выбор, но он не подумал о том, хотел ли этого Колин. Может, он до сих пор обижен на него за это? — Знаешь, как мне было стыдно? Если ты думаешь, что кроме нас и твоих дурацких друзей тебя никто не знает, то ты ошибаешься, потому что моя мама — сплетница и из-за нее все были в курсе, что мой брат — начинающий наркоман, не стесняясь пророчили мне такое же будущее и до перевода в другую школу о друзьях я мог лишь мечтать. А еще, знаешь, мне нельзя пользоваться компьютером, потому что твоя мать считает, что ты вырос подонком из-за жестоких компьютерных игр и моей это насвистела! Меня заставляют возвращаться домой в строго определенное время, запрещают слушать музыку, которая нравится, не дают карманных денег на личные расходы, а то вдруг, боже упаси, куплю себе сигарет. Мне даже домашних животных заводить не разрешают. Я живу как в тюрьме, мне уже шестнадцать, блять, лет, но меня все еще считают маленьким глупым ребенком! А еще я скучаю по своему брату, но, наверное, он уже никогда не вернется, — последнее было почти выкрикнуто в лицо Эзре, который даже пошатнулся, делая шаг назад. По окончанию своей речи Колин еле сдерживался, чтобы не заплакать, ведь он мужчина, он не должен, но плотно сжатые, подрагивающие губы и влажные ресницы выдавали его с головой. Честно говоря, Миллер был в растерянности, вышесказанное словно окатило его холодной водой. Он и правда не знал о Фаррелле почти ничего, и не сосчитать, сколько раз в голове промелькнули отчаянные мысли о том, что он не хотел, чтобы его поступки так отразились на брате. На языке вертелось столько всего, что хотелось сказать: извинения, оправдания, утешительные слова, но все это было бы без толку, привело бы лишь к новой волне ненависти и обиды, поэтому вместо всего он просто крепко обнял Колина, который явно ожидал подобного даже меньше, чем чего-либо еще. Он ждал, что Эзра начнет огрызаться на него, или попытается извиниться, но… объятья? Рыкнув от злобы, парень сжал кулаки, наградив брата парой коротких, но болезненных тычков в область живота. Тот, сжав зубы, стерпел, на удивление понимая Фаррелла. В них было больше общего, чем оба думали, поэтому Миллер не удивился тому, что вскоре Колин обмяк, и, беспомощно уткнувшись в его плечо, тихо заплакал. Сам тяжело вздохнул, уткнулся в чужой висок, прикрыв глаза и думая о том, что, наверное, еще не все потеряно. В любом случае, он был рад, что юноша выговорился, потому что знал — с обидой жить тяжело, особенно когда некому пожаловаться, не с кем поговорить. Проплакаться — еще лучше, после слез всегда легче жить. Правда, работает это не всегда. — Прости меня, — Миллер все еще не хочет отпускать паренька, поэтому немного отстраняется, чтобы иметь возможность заглянуть в чужие глаза. Колин шмыгает носом, почти отойдя от своей минутной слабости и отводит взгляд, хмурясь. — Прощаю, — бурчит он, после выворачиваясь из чужих рук, — Только не думай, что это что-то кардинально изменит. Ты все еще виноват, и я все еще понимаю, что произошло нечто недопустимое, но... Знаешь, я бы не хотел терять брата снова, и мне правда не хватает этого всего... Ну, общения, наставлений, которые не от родителей, и прочего. Я бы хотел восстановить наше общение. Наверное. Эзра понимающе кивает, надеясь, что все сложится, и они не рассорятся на следующий день. В этот раз он приложит усилия чтобы действительно помириться и сдружиться с Колином, чего бы это не стоило. Конечно, общение с младшим не заменит веселых вечеринок и отравляющей организм приятной мерзости, но есть ведь и более ценные вещи, которыми надо было заняться. Например семьей, насчет учебы он не был уверен, но с братом надо наладить отношения точно. Потом может и с родителями, а там... Как сложится. Может ему и правда удастся изменить себя к лучшему. В любом случае, он будет не один, и это главное.