Дым дотлевающих костров

Lostprophets – 4:AM Forever

***

Жар от костра опаляет лицо – лижет его невидимыми горячими языками и отражается в пустых, ничего не выражающих взглядах танцующими золотисто-рыжими лентами. Глаза Дейзи слезятся и мутнеют, а она всё равно продолжает смотреть на пламя и вздымающийся в воздух пепел сгорающих жизней. Немигающим взором провожает в последний путь тех, кто поплатился жизнью за свою неспособность бороться и за наивную веру в иллюзию счастливого, безопасного мира. Белл смыкает веки лишь усилием воли, когда боль и резь становятся невыносимо-жгучими: она вспоминает свои почти беззаботные дни в кадетском корпусе и не может найти в голове ни одного момента, что не касался бы тех, кто стирается в пыль сейчас в этом беспощадном огне. Дейзи прячет лицо в грязных, спутанных волосах – щёки мокрые от слёз и солёные капли крупными градинами падают с подбородка на горячую, пыльную землю, покрытую сухой, местами обожженной травой. Потому что всё самое-самое яркое и светлое в то время – до падения Троста – связано с Марко.       «Ты вовсе не слабая, Дейз. Только не сердцем», - лучезарно улыбаясь, говорит его смазанный образ. За спиной маячит рябиновое закатное солнце и летний ветер с запахом свежескошенной травы вплетает в короткие тёмные пряди редкие пёрышки сорванной с поля зелени. – «Одна только лишь воля уже многое значит. Особенно для будущего разведчика». Он был единственным, пожалуй, кто всегда знал и свято верил в то, что Белл достойна (именно «достойна») рядов Легиона Разведки. Что она своим талантом – призванием к медицине – спасёт ещё не одну почти безнадёжную жизнь.       «Я бы хотел, чтобы в моём отряде был такой врач. Ты же почти с того света вытаскиваешь!», - восхищённо хвалит её Марко из прошлого, стоя за левым плечом и наблюдая за тем, как женские руки аккуратно вправляют вывих плечевого сустава у другого курсанта. – «У нас даже лазарету так не доверяют, как тебе!». Но самой ей лучше других известно, что медик – не всесильный человек и уж тем более не бог. Что для солдата, душой всегда готового идти в бой, лучше смерть, чем убогая жизнь калеки и чем обрекать родных на заботу о вечном неизлечимом инвалиде.       «Шёл бы ты лучше Жану свои вдохновительные речи толкать», - она вспоминает собственный смех – такой радостный и живой – и как снисходительно кивает на хвалебные оды товарища своему мастерству. – «Эрен его опять по баллам в рукопашном обошёл. Там твой стоп-кран сейчас нужнее». Белл трёт испачканными ладонями мокрое лицо и размазывает по коже слёзы и пыль, задыхаясь в безмолвном скорбном плаче. Намного раньше ей нужно было сказать ему свои мысли о том, что под его командованием она бы с радостью пошла на смерть. Ведь Бодт того сто́ит. Ведь с ним все они бы точно знали, за что именно умирают.       «Не забывай никогда, Дейз, – ты сама выбираешь, за что бороться». Но теперь Марко мёртв. Его останки, объятые беспощадным пожаром, стираются в пыль и уносятся в мрачное, чёрное небо без звёзд колючим, серым пеплом. И единственное, что Белл остаётся делать – смотреть на костёр, сложенный из его жизни и жизней их товарищей, до тех пор, пока не истлеют последние кости в этом пожарище.       - Дейз. Жан, кажется, и сам в ужасе от решения, что принимает из-за того, что именно показала и доказала ему смерть лучшего друга. Он бледен и всё ещё крепко держит за кисть трясущуюся руку, сжатую в кулаке: чтобы чувствовать между пальцами горячую, почти догоревшую безымянную кость и хоть немного меньше ненавидеть себя за приговор, вынесенный своему дальнейшему жизненному пути.       - Некуда отступать, - Дейзи медленно раскрывает дрожащие веки и в очередной проводит пальцами по своим щекам, собирая на самых кончиках горько-солёные капли. – Изначально не было другого пути. У меня – нет.       «Но выбор есть всегда», - нашёптывает на ухо мнимый призрак Марко. – «Дело лишь в том, как ты относишься к тому выбору, что сделала сама». Белл с трудом проглатывает собственные слёзы. Марко считал всё это невероятно сложным и трудным для понимания. Он просто не осознавал всецело – что именно это такое. На деле же оно оказалось проще, чем сложить два и два. Только дурак и не поймёт: Если ты не борешься с миром, который хочет тебя убить – умираешь. Если ты слишком слаб или глуп для того, чтобы выстоять против смертоносного желания отправить тебя в желудок титана – прощаешься с жизнью. Если твоя воля к жизни позволяет желанию комфорта и безопасности превысить себя – считай, что ты уже труп.       - Ты же сдохнешь на первой же вылазке, Белл, - Кирштайн смотрит на неё с горечью и почти отчаянием, но начинает понимать и принимать решение, с которым Белл изначально поступала в кадетский корпус. Дейзи плачет не всхлипывая и не надрывая горло в страдальческих завываниях. Она неотрывно смотрит на горящие огни из мёртвых тел, пока с влажных, слипшихся ресниц вниз, к земле, срываются слёзы, разбиваясь на мириады осколков о насквозь пропахшую кострами и палёной плотью, усыпанную тлеющей пылью твердь.       - Значит мы с Марко вдвоём будем ждать тебя на той стороне, - едва слышно отвечает и отнимает взгляд от дыма огней, чтобы увидеть в чужих глазах отражение собственной скорби. Белл не улыбается – это выше её сил – но тянет руки к крепко стиснутым, дрожащим кулакам Жана и опускает их вниз. Сплетая его пальцы со своими и сжимая ладони друг друга. Так сильно, что белеют костяшки, и чья-то горелая кость окончательно стирается в чёрную копоть. Но не для того, чтобы успокоить – для собственного успокоения. Ей призрачно кажется, что от этого становится легче. Потому что этому новому кошмару нет конца и края. Хоронить товарищей, с которыми только трое суток назад обсуждал собственное будущее - это ли не самый ужасный сон наяву? Провожать тех, среди которых мог неволей и сам оказаться, чувствуя за собой груз вины - "Я слабее, но выжил".       «Ты только не бросай его умирать одного», - размытый силуэт Марко в покрытом мутной, мокрой пеленой взгляде теряется на фоне языков пламени, но Белл по-прежнему видит россыпь веснушек на лице, солнечную улыбку и искру несуществующей больше жизни во взгляде. – «Хорошо, Дейз?.. Он ведь нуждается в этом, как никто другой».       - Я сделаю это. И посреди сплошного ужаса – кромешного ада на земле – Дейзи Белл приносит клятву цветам на пустой могиле Марко Бодта. Она клянётся, что не позволит Жану погибнуть так же ужасно – в бесславной безызвестности и одиночестве. О чём даёт своё обещание костям и кострам Кирштайн, Белл не знает и знать не хочет. Пускай это остаётся с ним. Оно слишком личное, чтобы озвучивать.       «Эй, Марко…», - Дейзи всматривается в иссиня-чёрную пелену без намёка на слабые очертания звёзд, вырывая из глубин памяти такую же тёмную ночь и удушливый, насквозь прогорклый запах полыни. – «Если ты сделаешь что-то особенное, потом тебя совсем не будет волновать, если ты вдруг умрешь?». Тот Марко усмехается – по-доброму так, открыто и честно – и неловко чешет стриженный затылок, заминаясь с ответом.       «Не знаю, Дейз. Я правда не знаю». Дейзи поднимает голову к небу, провожая бесцветные ленты огня и прах товарищей в единственной надежде на то, что все они там, где заслуживают быть после своих жестоких и несправедливых смертей. Она хочет, чтобы Марко был в лучшем месте. Чтобы этот калечный, невероятно жестокий мир, переполненный болью и дышащий злобой и страхом, Бодт оставил на их плечах. Без сожалений.