Стратосфера

— Я люблю тебя во-о-от так! — Сэму четыре, и он старается развести руки как можно шире, на что Дин смеётся и неловко треплет его по голове, старательно пряча во взгляде отголоски нежности и чувствуя, как внезапно становится нечем дышать. — Дин! — Сэм упорно лезет к брату под бок, бодается, словно кот. Сэму девять, и он уже почти догнал Дина в росте, весь угловатый и острый, невозможно худой. — Сэмми… — Дин пытается быть строгим. — Не маленький уже, кыш к себе! — Холодно, — хнычет мелкий, Дин обреченно вздыхает — холодно: окна в номере старые, с рассохшимися рамами, и, похоже, температура воздуха здесь даже ниже, чем на улице. «Отца не будет еще несколько дней», — мелькает предательская мысль, и Дин ломается — откидывает одеяло, шипит: — Быстрее! — и пускает брата под бок. Сэм вертится, ворочается и, наконец-то свернувшись клубком, засыпает, уткнувшись носом Дину в сгиб локтя. И Дин вдруг чувствует, как задыхается. Он осторожно, поверхностно дышит, боясь разбудить брата и пытаясь вдохнуть как можно больше кислорода, которого почему-то словно не осталось в комнате. *** — Стратосфера. — Что стратосфера? — Странное слово. Хорошее. — Сэм смущённо улыбается, чуть приподнимая уголки губ. — Только давай без этого «ботан»! — Это что-то перед космосом? — Дин отвечает по инерции, хватаясь за обрывки школьных знаний, которые еще не выветрились из его головы. Сэму семнадцать, он в выпускном классе, одного с братом роста и жуткий зануда. А еще он красивый — Дин испытывает иррациональную гордость, думая, скольким девчонкам Сэм разобьёт сердце. — Почти, — Сэм отрывается от каких-то записей, — теоретически, там есть кислород. — Ну какого хрена это должно быть интересно? — Дин беззлобно огрызается, вновь щёлкая стареньким пультом. — Странное слово. Стра-то-сфе-ра. — Сэм выговаривает его по слогам, тянет гласные и, видя, что Дин никак не реагирует, пожимает плечами, а потом поднимается и накидывает куртку. — Заберёшь завтра из школы? — Куда это ты собрался? — Дин отрывается от телека и заинтересовано смотрит на брата. — Я же говорил, — Сэм картинно закатывает глаза, но отвечает: — К Мэл. Доклад, ну ты же понимаешь… — И предки у нее укатили, как на зло, — усмехается Дин. — Я понял. Телефон не забудь. И презервативы. А то последствия доклада… — Я в курсе, чувак! — Сэм фыркает и уходит, хлопнув дверью. Дин вдруг думает, что когда-нибудь Сэм сможет вот так вот запросто хлопнуть дверью очередного дешёвого мотельного номера, чтобы больше не вернуться туда никогда. Слова «нормальная жизнь», «будущее» и «по-другому» в последнее время звучат слишком часто. Дин еще пару минут пялится в экран, как вдруг начинает задыхаться. На глаза наворачиваются слёзы, и Дин судорожно хватает ртом воздух. Постепенно все успокаивается, приходит в норму. — Ёбаная стратосфера! — выплёвывает в пустоту номера Дин. *** Первая их попойка после Стенфорда выглядит скорее как поминки, чем праздник в честь воссоединения семьи. Сэм пьёт, много и молча, и этим пугает Дина. Словно перед ним абсолютно чужой, незнакомый человек, который по странному стечению обстоятельств выглядит в точности как его брат. Сэм пьёт виски как воду, глядя на него — сквозь  него — нечитаемым взглядом. И он тоже молчит, не зная, что сказать — надо ли что-то говорить? — но в конце концов все-таки не выдерживает — голос хрипит, словно испорченный динамик: — Жаль, надо уезжать, прикольно было бы посмотреть на собственные похороны. — Не смей говорить так! — вдруг взрывается Сэм, подаётся вперёд — виски расплёскивается на пол и его рубашку, но Сэм не обращает на это никакого внимания и притягивает брата к себе. — Не смей! Я не дышу без тебя… Я не… Он утыкается носом в шею Дина, но ему достаточно и этого, чтобы вновь ощутить недостаток воздуха в лёгких. *** Нет, их кидало друг к другу — словно пружиной скручивало: до боли, до предела. Было, да… Вросло ведь, вплавилось в подкорку: заботиться о Сэмми, оберегать, и вот уже не только оберегать, но и, посыпая голову пеплом, шить-латать-вправлять. Нести, тащить, орать «Не смей!». Всегда кидало, одним словом. И всегда слишком, чересчур и через край, но вот несколько моментов Дин запомнил, вплавил в память, вогнал в подсознание так глубоко, что никакой Ад не вытравил бы. И не вытравил ведь — проверено, мать его. Первый — полный пиздец, не сказать иначе — сломанная нога, гипс до колена и тонкая спица. Вязальная. Где и раздобыл-то, хотя у Бобби, как иногда казалось Дину, можно найти что угодно, от костей вендиго до швейной машинки. Дин тогда вернулся раньше, чем рассчитывал Сэм, и углядел, как тот пытается просунуть узкую полоску стали под застывший грязно-белый бинт. — А ну, нехрен! — Дин метнулся к Сэму, вырвал у него из рук спицу и навис над ним. Тот зло глянул из-под отросшей чёлки, но ничего не сказал, а вдруг сник, сгорбился и, вцепившись пальцами в полу рубашки, произнёс: — Чешется… — словно оправдываясь. И вот тогда Дин ощутил это. Сэму шестнадцать, мать его, долбанных лет, шестнадцать — и он тут, в доме друга отца на птичьих правах со сломанной ногой, потому что Дин… Потому что Джон… Вот тогда вплавило в первый раз — по серьёзному, до боли в руках и синяков на Сэмовых плечах, щипания в носу и расплывающейся от слёз комнаты. Прижал к себе и разревелся как девчонка. Потом долго от Сэма отворачивался, подколок всё ждал, но тот молчал и только улыбался. А потом хлопнул дверью и ушёл. В нормальную жизнь. Вот тогда да, стратосферу Дин ощутил во всей красе — кислород есть, но не вдохнуть. *** Потом, после Пало-Альто, в ту же ночь, Сэм, лохматый, пахнущий гарью и отчаянием, прижался к Дину, скрючившемуся на водительском месте — ночевали в машине, Дин догнался виски, как только они выехали из города на трассу. Перетёк с заднего сиденья, вжался всем телом, идеально совпадая с Дином — словно кусочек пазла, наконец-то поставленный на место. И Дин вдруг вновь понял, что не дышал до этого. До этих пальцев, цепляющихся за его воротник. До этого сбивчивого дыхания и всхлипов в шею. Четыре года же не дышал. Ёбаная, ёбаная стратосфера. *** Хотя нет, враньё. Пиздец — тот раз, когда Сэм, закатив глаза, завалился на него всем телом, обмяк в руках, марионеткой сполз на сырую от дождя землю. Вот там да. Дин выл, прижимал к себе и выворачивался из рук Бобби. Тот попробовал оттащить — после четырёх попыток сник и просто отошёл в сторону, отвернулся от Дина, прижимающего к себе мёртвого брата. Брата, чёрт возьми! Не тело — Сэма, Сэмми, младшего, мелкого… Перекрёсток и горячий поцелуй с дамочкой с силиконовыми сиськами, пожалуй, был бы не плох, если бы не Сэм. Очень-мертвый-Сэм. Дин гнал как сумасшедший, обратно, в заброшенный дом, где уже два дня неподвижно лежал на пропитанном кровью матрасе брат. Вот тогда всё было чересчур. Тогда вжал в стену, смял, словно картонку — живой, мать твою, живой! Чтоб ты сдох, Сэмми. Чтоб ты жил вечно. А тот, непонимающе хлопая глазами, обнимал в ответ, вёл успокаивающе руками по позвоночнику — сверху вниз — все твердя глупое «Дин-Дин-Дин». Словно его имя мантра какая-то. Потом случились гончии, Лилит, блондинка-брюнетка и отменная сучка Руби, а после Ад и Кастиэль. И бункер Бобби, Дин хотел помочь — спасти — но не смог и лишь цедил виски под аккомпанемент непрекращающихся ни на миг криков брата. *** Год ангелов не был плохим. Он был одним глобальным провалом — символично, если вспомнить, чем все кончилось. Будущее-прошлое, туда-сюда, как в ёбаной сказке — и, правда же, всё чудесатей и чудесатей. Там вплавило тоже. Когда приехал на какой-то раздолбаной тачке, когда вышел, встрёпанный, растерянный, фирменным щенячьм взглядом смотря на Дина. Патентовать пора, Сэмми! Там тоже смяло, прижало, словно они какие-то огромные магниты, не расцепить было, не оторвать. А потом — стратосфера. Там, на долбанном поле под весёлую песенку Rock of Ages. — Я здесь, Сэмми, — со сломанной скулой говорить тяжело, но Дин все равно говорит это — он знает, что брат где-то там, он услышит, по другому же и быть не может, иначе какой смысл во всем том, что с ними творилось. А смысл есть. Стратосфера, чтоб её. «И не думай, что он не помнит об этом, ты, ублюдок», — Дин ухмыляется в Сэмово лицо, скривлённое в усмешке, и вдруг кулак замирает на полпути к его щеке. — Я держу его, Дин! — отчаянно, чуть ли не крича в голос. — Держу. Кас потом лечил-старался, руку на плече держал — утешал. Да только разве можно чем-то воздух заменить? *** Потом Дину и вспоминать не хочется — не было Сэма, его Сэма, потом был — его же стараниями — ебанутый на всю голову, не спящий брат с пушкой в дрожащей руке — но целился всё равно метко — не отнять, Дин сам тренировал. Там тоже плавило, вжимало друг в друга, потому что: «Не могу, Дин, устал, Дин, хватит, Дин, пристрели». Дин не пристрелил. Дин спасал, обнимал, укачивал, чуть ли колыбельные не пел. А потом Левиофаны, Бобби и снова Левиофаны, Чистилище и не-искавший-его-Сэм. Решивший, что так будет лучше — уговор, мать его, да? Не искать друг друга и куча патетичной фигни. А когда жался там, в Импале, думал об этом? А когда обхватив — не отклеиться — руками, плакал навзрыд, перед гончими, думал об этом? Нет? Сэмми. И потом ведь спасал, злым был как чёрт — связь с Амелией длиной в год так просто из головы не выкинешь — но спасал, рагу это долбанное готовил, чуть ли не с ложечки кормил, слушал всю ту хрень, что горячий будто печка Сэм нёс, про ослов, книги и Каньон. Слушал же, обнимал-притягивал-гладил. Вплавляться не позволял. Нельзя. Нельзя сейчас и точка. И так всё слишком. *** Вот и тогда, в той старой мексиканской забегаловке, было нельзя, потому что — либо Сэм, либо Сэм. Второго варианта нет. Смерть был очень убедителен и донельзя красноречив. Убей брата, метка же Каина, вся херня — безжалостно, и никакие тако не помогут. Убей, ну. Ты — вечность, тебе-то что. Всеобщее, мать его, благо и милосердие в абсолюте: Дин Винчестер должен сойти с планеты Земля. Брат смотрит понимающе, всепрощающе, кидает полароидные снимки ему под ноги, закрывает глаза. И ведь почти получилось, удалось практически, да руку повело и вместо Сэмовой шеи лезвие прорубило грудь Смерти. Вышло даже забавно: убить Смерть, избавится от одной хероты, тут же — свято место пусто не бывает — заменив на другую, влезть в божественные разборки, окончательно вымотать самих себя и еще одного падшего архангела, задолбать короля Ада и, помирив членов Райской семейки, получить ничего не понимающую маму-Мэри, младше сыновей и не желающую быть мамой. Винчестеры умеют, обращайтесь. Тогда было не до стратосфер и кислородной недостаточности, вообще ни до чего было, тогда до шести вечера Сэму хотелось врезать, а после — крепко обнять, посадить в бункер и нахрен никуда не выпускать, словно долбанную принцессу из башни. О, Дин умеет быть драконом, что уж там. И так каждый мать-его-день. В режиме нон-стоп. Дин и забыл, что вообще такое может быть. Стратосфера. *** Дин лежит на кровати, на максимум врубив в плеере Металлику — большие наушники приятно давят мягкой обшивкой — и не слышит скрипа открывающейся двери. Он ощущает, как продавливается матрац под весом чужого тела, вскидывается и видит Сэма. Тот сидит спиной к Дину, чуть ссутулившись, и Дин смотрит на напряжённую спину и плечи. Он вырубает звук, стягивает наушники. — Сэм? Тот молчит, оборачивается, и Дин видит его щёку, чистую, но, как кажется вдруг Дину, всё еще изуродованную глубоким неровным порезом. — Я тебе… — Сэм вдруг сбивается, сглатывает и продолжает: — … пиво вот… Дин подтягивается на локтях, поднимается и садится по-турецки. Сэм протягивает ему банку, и Дин, на секунду дотронувшись до его руки кончиками пальцев, берет холодное пиво. Дину вдруг становится невыносимо душно — словно в Бункере вмиг перекрыли всю вентиляцию. Он сипло кашляет, прочищая горло — становится легче, но дыхание остаётся поверхностным, словно лёгкие приспосабливаются к нехватке воздуха. Сэм рукой находит его колено и впивается пальцами. — Ты не должен… — Что не должен, Сэмми? — Дин напрягается, но руку не скидывает. — Что я не должен? — Дин злится, но голос звучит устало. Он смотрит на Сэма — лицо у брата осунувшееся, серое. Пара дней в подвале в компании долбанутой британской стервы и паяльной лампы — диеты эффективнее не придумал еще ни один журнал для домохозяек. — Не должен винить себя. — В чём? В том, что пришёл поздно? В том, что выпустил Тьму? В том, что родился? Дин думает, что если бы Сэм записал все пункты того, в чем он не должен винить себя, вышел бы неплохой роман. В трёх частях. А Сэм вдруг удивляет и просто говорит: — Ни в чём, — и вновь мягко сжимает братово колено. — Ни в чём. — А ты припас мне парочку индульгенций? Тебе ногу до кости прожгли, а ты… Я должен был понять, что что-то не как. — Ты и понял. — Сэм убирает руку и тоже с ногами забирается на кровать. Дин не протестует — сегодня можно. Сегодня Сэму вообще всё можно, хоть шею ему свернуть — Дин бы на том свете простил. Дин смотрит на узкие ступни брата — кожа гладкая, чуть смуглая. Никаких пропитанных кровью повязок. — Поздно. — Он не успевает зажать слово зубами. Сэм тихо усмехается, берёт его за руку и кладёт ладонью на свою ногу. — Поздно было бы, если бы её отрезали, знаешь. — Не смей! — шипит Дин, сжимая Сэмову ступню. Тот морщится, но ничего не говорит. Дыхание вновь замирает, и Дин вдруг давится так и не сорвавшимися с губ словами. Перед глазами летает рой чёрно-золотистых мушек, Дин заваливается вперёд, прямо на Сэма, тот подхватывает, упирается ладонью Дину в грудь и просит: — Дыши, слышишь? Пожалуйста, Дин. Сэм утыкается в его шею и шепчет, так тихо, что Дин с трудом разбирает слова: — Никогда и ни в чем не виноват. И не обязан ничем ни мне, ни этому миру. Просто дыши. Этого достаточно, Дин. Стратосфера пропадает, истаивает дымкой, уступая место кислороду. Вина, бетонной плитой давящая на плечи, вдруг тоже пропадает — Дин знает, что не навсегда, но становится легче и проще. Он коротко обнимает Сэма, потом стискивает его плечи, отстраняет от себя и всматривается: ресницы слиплись, а щёки влажные. Сэм слабо улыбается и, кивнув Дину, поднимается и уходит. В соседней комнате спит его вновь обретённая мать, вентилятор над потолком медленно вращает лопастями, и Сэм есть. Просто есть. А стратосферы нет. Дин закрывает глаза и улыбается.