Lay me down

Ночь. Холодная пустая комната. Окна зашторены, сквозь них проходит слабый лунный свет, который еле-еле освещает огромное пространство. Темно, и мне немного страшно. Я лежу на большой кровати и сжимаю мягкую игрушку. Никак не могу уснуть. Я не привык спать один. Брата как всегда нет. Иногда я зову его в гости и прошу остаться на ночь. Обычно Романо делает это с неохотой, так как слишком привык к родному дому. И к Испании, наверное, хоть он и никогда этого не признает. Однако, я все равно плохо сплю, даже рядом с родным братом. Он любит растянуться на всю кровать и забрать себе два одеяла. Мне приходится жаться к стене и накрываться моим мишкой. А мне все равно холодно. И одиноко. Хотел бы я, чтобы все было как раньше. Когда я мог беспрепятственно залезть в кровать Германии и заснуть безмятежным сном. Поначалу я правда делал это, потому что не мог спать от бесконечных ночных кошмаров. Ежедневные сражения и смерти на каждом шагу делали свое дело, и я постоянно просыпался от собственных криков. А потом я нашел решение, и его присутствие по ночам подарило мне спокойный сон. Я привык к нашему забавному ритуалу, когда я должен был незаметно пробраться в его комнату со своим одеялом, и аккуратно лечь рядом. Потом предстояло подвинуться поближе и закинуть на него свою ногу, чтобы не дать ему увернуться. Идеальным вариантом было, если мне удавалось заснуть на его плече. Во сне он обычно обнимал меня, и так становилось намного теплее и спокойнее. Утром Германия, конечно, ругался и клялся, что это было в последний раз, но каждую ночь все повторялось снова и снова. Вряд ли он настолько крепко спал и действительно не замечал моего прихода. По крайней мере, я пытался себя в этом уверить. Мне трудно научиться вновь засыпать без него. И дело даже не в кошмарах. Каждодневные заботы – восстановление страны после войны, поднятие экономики, политическая жизнь – отнимали много времени и сил. А может, я специально погружался в это, чтобы отвлечься. В любом случае, днем я порой и не думал о прошлом. Но с наступлением ночи, воспоминания захватывали меня в свой плен. Yes I do, I believe That one day I will be, where I was Right there, right next to you And it's hard, the days just seem so dark The moon, the stars are nothing without you Your touch, your skin, where do I begin? No words can explain the way I'm missing you Очень часто я вспоминал нашу первую встречу. Тогда, мне, как и всегда, до встречи с ним, было чертовски страшно находиться на поле боя. Я спрятался как смог и стал ждать конца. Внезапно я почувствовал чьи-то шаги, начал было молиться всем живущим богам и тут, увидел небесной красоты глаза. Мне показалось, что эти боги сыграли со мной злую шутку, и передо мной был любимый Священная Римская Империя. Но это была совсем другая страна. И другой человек. Поначалу я его откровенно боялся. От него веяло холодом, жестокостью и уверенностью в себе. Однако, таким он был лишь на войне. Конечно, повседневную жизнь он также пытался подстроить под армейские нужды. Но он никогда не показывал мне свой по-настоящему суровый характер. Это я смягчил его, или он всегда был таким, но не показывал этого? Германия исправно терпел мои поражения, приходил на помощь по любому, даже самому глупому поводу, ел пасту три раза в день и возвращал в строй, когда я убегал из-за страха. Войны я боялся всегда. Не только потому, что она отняла у меня любимого человека. Просто меня вгонял в ужас вид растерзанных тел, луж крови и конечностей повсюду. Германия научил меня стойкости, ведь война не всегда ведется ради наживы. Очень часто люди сражаются, чтобы защитить самое ценное. И я решил для себя, что буду воевать ради Германии. Так стало намного легче. Я постоянно спрашивал себя, я люблю его самого, или просто вижу в нем Священную Римскую Империю. То, что это была именно любовь, у меня сомнений не вызывало. Только так можно объяснить порхающих бабочек в животе, когда он просто прикасался ко мне время тренировки. А пьянящее чувство блаженства, когда он не отказывался от объятий или поцелуя на прощание и вовсе непередаваемо. Несмотря на показушную холодность, он заботился обо мне так, как никогда делал ни брат, ни даже мой милый Империя. В конце концов, я понял, что нельзя сравнивать детскую привязанность и то чувство, что росло во мне с каждым днем. Вторая Мировая изменила нас в худшую сторону. Мы стали равнодушнее относиться к человеческому горю, так как верили, что оно свершается ради великой цели. Вместе с тем, накаляющаяся обстановка рядом лишь сближала нас. Я позволял себе шутки и действия, которые едва ли можно было бы назвать дружескими. Если бы Германия был более проницательным, он догадался бы намного раньше. Но лишь День Святого Валентина стал роковым. Я до сих пор иногда глухо рыдаю в подушку от того, что струсил тогда и сказал несусветную ложь. Оправдываю я свой поступок лишь тем, что во время войны этому просто не было места. Хотя на самом деле, я банально испугался. Все это казалось настолько серьезным для меня, что я просто боялся не оправдать возложенных на меня ожиданий. А также, опасался этого нахлынувшего счастья, которое могло разбиться и исчезнуть навеки. Как обычно со мной и бывало. Между тем, наверное, если бы я тогда сказал Германии да, то не лежал бы сейчас совсем один в этой пустынной квартире. Вроде бы, после той моей фатальной ошибки, в наших отношениях ничего не поменялось. Может быть, он просто не поверил моей глупой лжи и притворился что все хорошо? Однако, после того как я отказался продолжать войну добровольно, в нем что-то изменилось. Он стал еще больше времени проводить со мной, многое мне разрешать. Как будто понимал, что наши дни вместе сочтены. Самым больным воспоминанием для меня стало наше расставание и окончание войны. Германии дали немного времени перед заключением под стражу, и он попросил у меня прощения за всю причиненную им боль, хотя я клялся и плакал, что время, проведенное рядом с ним, было лучшим. Напоследок он попросил меня быть сильным и не показывать свою слабость чужим людям. Я пытаюсь сдерживать это обещание, поэтому плачу лишь у себя дома ночью, когда становится совсем невыносимо. The night, this emptiness, this hole that I'm inside These tears, they tell their own story You told me not to cry when you were gone But the feeling's overwhelming, it's much too strong Теперь, мы совсем редко видимся, и то по всяким неинтересным делам. Я все понимаю, Германия сейчас очень занят, он пытается сохранить свою целостность, так как бывшие союзники грызутся между собой и стремятся разорвать его на части. Но… неужели так сложно выделить минутку и просто позвонить? Выбраться в гости и поговорить о жизни, помочь друг другу советом? Как мы и делали раньше? Я многое бы отдал, чтобы пережить те прекрасные моменты вновь. И еще большее – чтобы просто сейчас быть с ним рядом. Даже не обязательно закидывать на него ногу или обнимать. Почувствовать тепло справа от тебя, накрыть его одеялом, а не наоборот, как он обычно делал, и прошептать на ушко, что все обязательно будет хорошо, несмотря ни на что. Мне казалось, что за эту маленькую блажь я готов отдать все сокровища и богатства мира. Может быть, даже отказался бы от своей сущности страны. Или согласился пережить ужасы войны еще раз. Лишь бы все было как раньше. Лишь бы он лежал возле меня, а не потрепанная старая игрушка. Can I lay by your side, next to you, you And make sure you're alright I'll take care of you And I don't want to be here If I can't be with you tonight Очень часто я зову Германию про себя по имени. Это бывает и днем, когда я случайно вижу его, а он не обращает внимания, и, в особенности ночью, в такие моменты, как этот. В принципе, мы редко обращались друг к другу по имени, лишь когда оставались наедине. Я звал его Людвигом, если хотел показать как дороги и ценны для меня те вещи, которые он делал, те слова, которые он мне говорил. Германия же назвал меня по имени лишь один раз. Тогда, в тот злополучный день Валентина. Как напоминание о том событии, я до сих пор храню у себя засохшие гелиотропы. Как ни трудно мне было признать это, но, наверное, он меня забыл. Иначе как можно объяснить то, что я постоянно зову его, а он меня совсем не слышит? Не видит моих невыспавшихся глаз? Моего опухшего от слез лица, которое я постоянно прячу на конференциях в попытках заговорить с братиком-Францией о какой-нибудь ерунде? Не чувствует моей боли и отчаяния, когда случайно проходит мимо? Или все же не случайно?! I'm reaching out to you Can you hear my call? (Who's to say you won't hear me?) This hurt that I've been through I'm missing you, missing you like crazy С такими мыслями я начал проваливаться в сон. Для меня стало нормой, засыпать около четырех-пяти утра неспокойным сном до восьми-девяти, постоянно ежась от холода и просыпаясь от кошмаров. В этот раз я заснул даже позже обычного. Сквозь сон я услышал какой-то странный звук, похожий на телефон. Глупо, кто будет звонить мне посреди ночи? А вдруг… Lay me down tonight, lay me by your side Lay me down tonight, lay me by your side Я резко проснулся и кинулся к телефону. – Алло? Кто это, говорите! – Доброй ночи, Италия. Это я. Тепло разлилось по всему телу. Этот до боли знакомый голос… Но как? Почему? – Прости за поздний звонок… Долго собирался узнать все ли у тебя хорошо, и вот, наконец, решился… Я продолжал молчать. Просто не знал, что сказать, стоял и глупо улыбался. – Эй, Италия, ты там вообще как… в порядке? Чего не отвечаешь? – Я…я просто очень рад слышать тебя. Рад, что ты позвонил. Что ты меня не забыл, – в моем голосе послышались истерические нотки, и я почти был готов разрыдаться. – Что за бред ты там несешь? Как я могу забыть такое стихийное бедствие как ты? Что-то ты совсем там расклеился, – он старался говорить как обычно, с уверенностью в себе, но я чувствовал, с каким трудом ему даются эти слова. Запнувшись, Людвиг продолжил: – Может, мне приехать? – Приезжай. Казалось, он опешил от моей просьбы. – Что-что, я не расслышал? – Приезжай, говорю. Приходи, прилетай, телепортируйся, но будь вновь рядом. Я не могу уснуть без тебя. – Вот опять глупости какие-то говоришь! Будто бы тебя надо спать укладывать, как маленького! – После этих фраз, произнесенных с напускной злостью, последовала небольшая неловкая пауза. А затем он добавил: – Ладно, жди, через пару часов буду. Я повесил трубку и съехал по стене вниз. Неужели он услышал меня? Неужели он тоже думал обо мне все это время? Неужели… Впрочем, все это уже не важно. Больше я не буду засыпать один. And I don't want to be here If I can't be with you tonight