Пыль на зубах

- Ты что, живой? - Как видишь. - Но ты был мертв… Итачи не ответил, устраиваясь на подоконнике. Откинул капюшон с головы, позволяя заходящему солнцу безжалостно осветить морщины, трещины и отслаивающуюся кожу. В глазах, красивых, с длинными ресницами, горел тусклый черно-алый огонь. - Ты мертвый, - неуверенно проговорил Кисаме, подходя ближе, - я знаю, что братец убил тебя. Я видел твое тело и слышал его скулеж… - Тогда я мертвый, - равнодушно сказал Итачи, откинув голову. По коже, некогда бархатистой и светлой, струились тонкие трещины – такие же как на лице. - Итачи-сан, ну ты совсем уже… - фыркнул Кисаме, не зная, что тут еще сказать. Да и что можно было сказать, если вовсе не отличался сейчас от себя живого? Такой же безразличный почти ко всему, замкнутый в себе, сам на себя и на проклятый клан замкнутый. Итачи принадлежал клану, неизменно варился в собственном соку и сейчас был серым, как давно перекипевший бульон, изнутри и снаружи серым. - Странно, - хмыкнул Кисаме, сам начиная беседу вновь, как и всегда. – Ты весь такой... - Какой? - Потрескавшийся. - Показать? Кисаме замотал головой, мол, нет, спасибо. Уселся рядом на подоконнике, ссутулив плечи, долго ждал и дождался-таки момента, когда Итачи вытянул ноги – ему на колени. Сначала одну ногу, потом и другую. Кисаме рассмотрел ступню с интересом, щупая тонкие пальцы. - У тебя лак облупился весь. - Да я и сам, как ты видишь. - Ты не против? - Кисаме сглотнул, осторожно поглаживая пальцы. Итачи молча улыбнулся, повертел головой медленно. Не против. Пусть даже его почти не осталось, но это не повод перестать следить за собой. Лак неровно ложился на оттертые серо-розоватые ногти, засох и капал с кисточки неохотно, густой, как свернувшаяся кровь. Кисаме упрямо докрасил, неаккуратно задевая кожу. Сох лак тоже медленно и неохотно, чему Кисаме был только рад – потому что Итачи держал холодные, будто озябшие ноги на его коленях. - Что ты молчишь? – спросил Итачи, сам первый спросил. Кисаме удивленно вскинулся и посмотрел на него. - Итачи-сан? - Я за него, - непонятно усмехнулся Итачи и извернулся, уселся к нему на колени. Смотрел ему в лицо, не моргая и совсем не дыша, но был тяжелый и реальный. Не ночная полумысль-полумечта, а реальный. - Я скучал, - сипло пожаловался Кисаме, как никогда и никому не жаловался, но сейчас мог себе позволить. Уткнулся лицом в холодную шею, пыльную на вкус, лизнул, боясь поверить. Слишком привык уже, что все, слишком не хотел, чтоб Итачи – его Итачи, маленький, теплый и нежный, неотзывчивый и податливый одновременно, оказался сейчас пыльной подделкой. - Я тоже, - выдохнул Итачи, совсем как живой. Привычно уперся в грудь ладонями, а потом медленно задрал свой плащ. Кисаме не хотел так, по-быстрому, но страшно было уговаривать Итачи раздеться. Он старался не искать разницы, не прислушиваться к ней, но холодное тело, но вялый, совсем не возбужденный член… - Пожалуйста, - проговорил Итачи, глядя ему глаза в глаза, шаринганы светились в чернильной темноте белков. И дрогнуло сердце в разбитой трещинами груди, застучало, живое, гоня по венам горячую кровь. И плоть, живая, податливая, теплая, влажная на ощупь, и запрокинутая голова с подставленным под укус горлом – как всегда. - Хочу, - пробормотал Кисаме, стискивая зубы, прокусывая кожу, слизывая теплую кровь, - хочу тебя, Итачи-сан. И как раньше, тот не ответил, приподнимаясь и вновь опускаясь на член, как и раньше, тихо всхлипнул, почувствовав, как Кисаме с силой нажимает ему на плечи, вынуждая принять член полностью. На зубах хрустела не то пыль, не то песок, но Кисаме не чувствовал этого, слушал только, как сладко стонет Итачи, сдерживаясь и кусая себя за руку, как всегда. И как всегда, прокусил ее до крови, судорожно всхлипнул, кончая. - Итачи-сан… - пробормотал Кисаме, когда кончил сам. – Итачи-сан… спасибо. Уткнулся лицом в его шею, вновь пыльную и холодную. Прижал к своей груди, чтобы не видеть больше страшных мертвых глаз, чтобы можно было подольше сохранить испытанное в душе, глубоко внутри. И принялся – как и всегда – целовать благодарно, обнимать Итачи, как живого. Пока сам еще жив.