Diary of a Madman

— Ты правда никогда не думал убить себя? — До меня добрались чертовы суицидники. Я видел его шрамы на руках, а он, видя мой взгляд, стыдливо прятал их за спину, — у тебя и правда была тяжелая жизнь. Я бы не пережил такого. От такого у меня даже сигарета потухла. Держа долгую паузу, я кидаю окурок в…

Как его звали?

— Ты не думаешь о смерти, когда тебя пытаются убить. Ты пытаешься высчитать все, чтобы просто не умереть, вгрызаясь в чужие глотки и проливая кровь, — Я видел, как он ежился и осторожно отходил от меня. Смешные эти лемминги. — Атоши, вы опять негативно влияете на чужой разум, — мне на плечо ложится тяжелая рука врача и я вздрагиваю. — А мне надо заливать их воспаленные мозги тем бредом, что мир прекрасен и он достоин того, чтобы жить? Не будьте наивными, я же вас глубоко уважаю! — скидываю со своего плеча его руку, которая так и норовила сжать до синяков, — Есть, конечно, в этом мире и прекрасное. Те же проститутки! Есть, конечно, страшные, но с тем жить не приходится. Наш глаз весьма падок на нечто красивое, блестящее и богатое. Некоторые считаю, что жизнь только в этом и состоит. А я готов плюнуть этим людям в глаз. — Ради чего же вы сейчас живете? — Доктор садится напротив меня и тяжело вздыхает.

На самом деле, даже не представляю.

***

После того события с Моро, меня постоянно преследовали панические атаки. Хотя, я позаботился о том, чтобы гадюку Стеллу уволили к чертовой матери. Гордость профессоров сильно была задета, когда их эксперимент по излечению начали ломать. Я не мог не отрицать то, что мой разум был слишком хрупкий. Меня просто крючило от любого давления, я заходился психозами, были истерики, постоянные ремни на руках и исколотые вены чертовым успокоительным. Я вспоминал Людовика и его вечно спокойное лицо. Он был стоик, а может он просто уже тогда был сломлен и не мог как-то реагировать? Я точно не знаю. Только вспоминал, а перед глазами его искаженное болью лицо.

Он правда столь любил эту семью?

Сейчас была групповая терапия. Играла какая-то музыка из оперы, а в моей голове она превращалась в какофонию. Мне сперло грудь, едва ли я мог дышать. Разорвите мне грудную клетку, вашу мать, да достаньте то, что сжимало мои легкие! Рука ложится на мою спину и немного гладит, явно пытаясь успокоить. — Ты в порядке? Что случилось? Ты весь бледный, — опять твой сладкий голос. Истерия набирает обороты.

Я кричу в твое лицо,

а ты испуганно уходишь.

Задыхаюсь в крике.

Хватит с меня, уйди из моей головы!

Уйдите вы все! Я не могу больше!

В горло заткнули камень.

Стены покрываются черными язвами,

а комната давит и искажает сама себя.

Да ты издеваешься!

Хватит галлюцинаций!

Крик будто заело,

как испорченная пластинка.

— Держите его живо! У него снова приступ!

Безумье, мое ты дорогое,

Ты решило вернуться?

Выколите мне глаза!

Не могу я видеть этот свет.

— Какой препарат вы ему давали перед этим? Переверните на бок, пусть его вырвет!

Надо мною склонились тени,

они тихо шептались.

Я слышал их слова!

Что это значит?

Меня они держали своими

Длинными пальцами.

Пространство разрывало

Красной линией

прямо сквозь меня.

— С чем же связаны ваши припадки? — серьезный голос доктора. Он сидел на моей койке и задумчиво прислонил карандаш к губе. Оглядываю помещение пьяным взглядом. К венам снова трубкой идет капельница, но руки не зафиксированы, чему я несказанно удивляюсь. Усаживаюсь на постели с болезненным стоном. Мужчина хмуро на меня смотрит, но потом протягивает стакан с водой. — На групповой терапии у вас началась паническая атака, но потом она переросла в сильный приступ. Мы кое-как смогли привести вас в чувства, — я забираю стакан воды и внимательно слежу за тем, как свет сквозь стекло и воду распадается, — Что вы видите в припадках? — Я говорю, — делаю глоток и чувствую, как все темное и вязкое смывает с организма, — мою душу разрывает, и я говорю. — Как давно это у вас? — с самого начала безумия.

***

Тогда в дом привели нового слугу. Высокий парень с опущенной головой и грязными русыми волосами. Он был одет в какое-то тряпье. На немой вопрос многих глаз, Отец ответил, что подобрал его у приюта. Наша семья дала ему имя и одежду. Ради чего он был в этом доме — мне было не ясно. Он ничего толком не делал. Отчасти помогал с ужином, бывало, играл с детьми. Я всегда отстраненно смотрел за ним. Однажды ночью я слышал тихие стуки клавиш пианино, что у нас стояло в холе неким украшением. Я думал, что оно давно не рабочее. Спустившись из своей комнаты, я увидел, как Людовик осторожно играл какую-то тихую мелодию под слабым светом свечи. Я даже заслушался. Это выглядело красиво, особенно его горящие радостью карие глаза и перемотанные бинтами пальцы. — Вроде прислуге был давно приказан отбой, — невзначай замечаю я, усаживаясь на ступенях лестницы. Людовик вздрагивает и спешно закрывает крышку инструмента. Я же продолжал спокойно следить за ним сквозь перила. — Г…господин Атоши! Я сильно извиняюсь, простите меня, — нервно заикаясь, он начал собираться, — я сейчас же вернусь в спальню, только не говорите вашему отцу, что я здесь играл. — Мне понравилось, — со всем спокойствием замечаю я и его пробивает ступор, — можешь играть для меня, если этот хлам и вправду рабочий. Он сглатывает и смотрит на меня, сжимая руки в замок и чуть ли не радостно подпрыгивая. — О…ох. Это правда? Вы очень добры. Я с радостью буду вам играть.

После этого начались вечера,

окрашенные в листву осени.

Играючи капал дождь на клавишах,

но было тепло и приятно пахло жухлой листвой.

***

— Господин Аркур, хватит спать, вы так потеряете день и опять проснетесь ночью, — Мне пришлось приложить много сил, чтобы просто открыть глаза. Ламберте открывала шторы и впускала свет. Я смотрю на часы и вижу раннее для меня утро. — Черт побери, Ламберте, ты точно надо мной издеваешься, — недовольный стон и я утыкаюсь в подушку. — Сегодня у вас был весьма здоровый сон. Почему бы не попробовать что-то изменить в вашем расписании? — она забавно поставила руки на талию и попыталась выпрямить свой горб. — Раз я спал так хорошо, почему нужно было меня будить? — в ответ она тихо усмехнулась, оставила мою утреннюю дозу таблеток и удалилась и комнаты. — Весьма хороший сон у вас был в эту ночь, — как-то я вновь немного потерялся во времени от воспоминаний, — вам снилось что-то хорошее? — Воспоминания о былой сиделке, — чуть сонно отвечаю я, поправляя ворот рубахи, который несколько душил. — Вы об уважаемой покойной Ламберте Элеоноре? — я теряюсь, но нахожу силы кивнуть в ответ. — Спасибо, благодаря вам, я вспомнил ее имя. — А вы забыли? — передо мною снова она, — вы все никак не можете запомнить мое имя. Это весьма невоспитанно с вашей стороны. Я с вами ведь уже довольное долгое время. — Прошу прощения, — я без энтузиазма пил свой крепкий чай. Такой терпкий, — после сна и провалов, я постоянно все забываю. — Надо вам оставлять записки на видных местах, — едва усмехаюсь ее предложению. — А что вы смеетесь? Не боитесь забыть всю свою жизнь вот так? — снова в знакомом кресле. Я уже слишком устало вздыхаю. — Простите, кажется, я опять потерялся. Или меня преследует ее призрак. — Кого? Вы про свою любимую? — я осекаюсь. Мог бы я назвать Ламберте любимой? Моро стоял передо мной, держа в руках две кружки горячего молока перед сном. — Нет… Она скорее была для меня заменой той никчемной женщины, которую в детстве все называют мамой, — Моро кивает и протягивает мне кружку. Рукам стало как-то привычно тепло. — Вы должны это выпить, господин, — Ламберте все пыталась всунуть мне эту чертову горячую жидкость. — Я не могу пить это пойло, — презренно фыркаю и пытаюсь отвести от себя руки женщины, которые держали кружку с молоком. — Это гораздо лучше, чем ваше вино. С ним вы хотя бы сможете спокойно поспать! — она была столь настойчива, что мне все же пришлось выпить эту жидкость. Ламберте на это лишь довольно улыбнулась.

***

      — У данного пациента есть явный прогресс, — я задумчиво изучал лица этих новых личностей. Они старательно что-то записывали и передавали друг-другу мою папку с болезнями, — это удивительно. Несколько лет назад он страдал сильнейшими вспышками гнева, а теперь лишь единожды это проявляется. Я чуть заторможено моргаю. Почему их так это удивляет? До того, как я стал психопатом, я был весьма спокоен, уж это я точно помню. — Потери личности при этом не наблюдалось. Я могу вас лишь похвалить, вы вытащили с самого дна очень проблемного пациента, — заключает, как видимо, главный из них. Интересно, что же это значило для меня? Неужто после всего меня выпустят? — Мистер Аркур, вы стали весьма показательным примером, что возможно как-то влиять на совсем больной мозг. Поздравляю, — его словам как-то слабо хлопают, — мы дадим вам выбор — продолжить лечение здесь, правда мы переведем вас в более слабую группу, либо можете отправиться домой, только к вам будет приставлена наша лучшая из медсестер. Вы будете под ее постоянным надзором. Правда, вам будет запрещено выходит из дому без сопровождения, но все же. — Второй вариант, — тихо отвечаю я и все эти люди что-то вновь отметили у себя. Неужто это правда? Я смогу наконец видеть мир без решеток? Уже, наверное, лет десять прошло с того момента. — Тогда мы готовим на вас документы, — заключают они.