Последняя четверть

- Так, уважаемый 9"А"! Ну сколько можно? Прекращаем эти детские игры. Каштанская, не крутись, сядь нормально! Итак, все вы понимаете, что скоро конец четвёртой четверти, контрольные не за горами, а оценок, как всегда, нет... Ну что, Королёв? - Валентина Харитоновна, так, может, вы нас отпустите домой, доучивать любимую нашу литературу? - Вот только не умничай, а! Я тебя прошу. Не умничай!.. О чём я говорила-то? - Что у всех хорошие оценки и вы нас отпускаете. - Исаев, хочешь первым отвечать по творчеству Блока? Я с удовольствием послушаю твоё молчание. - А что Исаев? Опять Исаев? - Ладно, всё, я прошу всего лишь немного послушать. Конец четверти, оценок нет, я хочу дать вам темы для сочинений. - Ну не-е-ет, Валентина Харитоновна, лучше повесьте нас сразу. - Королёв, я сейчас повешу тебя отдельно, а все будут приходить, смотреть и смеяться. - О-о, это жестоко, Валентина Харитоновна, не знал, что вы такая. - Записываем темы сочинений, Исаев. Записываем. - Вот блин, не умею писать сочинения! - Научишься, Исаев, у тебя полмесяца впереди. - Это, слушай, Епифанов, ты вроде волочёшь в литературе? - Ну, что-то типа. - Про Пушкина рассказывал там, ещё какую-то байду, да? - Ну. - Чё "ну"? Помоги написать сочинение. - Зачем? - Как зачем? Так надо же. - Кому? - Ну мне, тебе надо. - Мне не надо. - Епифанов, ты чё? - Что ты от меня хочешь, лысый? Ты думаешь, у меня времени дохера, чтобы писульками этими заниматься? - Значит, ты не поможешь? - Написать за тебя сочинение? -Не написать, а помочь хотя бы. У меня вообще не лады с орфографией. - Ты знаешь слово "орфография"?! - Ха, ха и ха, очень смешно, Епифанов... Блин, ну я прошу тебя, как хорошего, адекватного человека. Помоги. Карие, почти чёрные, глаза Ильи вперились в лицо Исаева: худое, симметричное, угловатое, противно правильное. Он смотрит на его бритую голову, на торчащие забавно уши, на светлые ресницы. Епифанов видит, как нелегко было Исаеву подойти к нему - пацан, гордость, все дела. И он отвечает: - Хорошо. - Чё, правда? - Да, конечно. Только мои услуги не бесплатны. - Епифанов, чё за дела? Я ж к тебе как друг... - Бесплатным в нашей стране только снег бывает, да и то ненадолго. Ладно, не ссы, не страшно, просто потом окажешь мне одну услугу. Идёт? - Я надеюсь, не такую, как с собакой Королёва? - Да не его это собака была, а Будиловой. Я ей на днюху подарил. - Мне без разницы. Ваши дела. - Заговорил: ваши дела... - Короче, я согласен. - Ну и ладно. - Окей. Потом ещё обсудим. Худая фигура Вадима побежала куда-то по коридору, медленно обволакиваясь темнотой. Только были видны белые носки и локти, машащие в такт движению. Епифанов порывисто выдохнул, отчего-то нервно улыбнулся и пошёл в противоположную сторону: на оставшиеся уроки он идти не собирался, хотел скорей добраться до больницы и увидеть маму. Ей почему-то становилось всё хуже и хуже. - Пиф! Пи-и-и-иф, ну притормози, а! Я ж на каблуках! - А, Оль, это ты, прости. - ...Ладно, ты прощён, - добежав и схватившись за локоть Епифанова, рыжая облапала его глазами с ног до головы. - Куда так стартовал - даже со мной не попрощался. - Домой срочно надо, дела есть. - Что, с матерью что-то? - Да, ей просто нужно помочь кое в чём... Оль, я побегу, ладно? - Ну ок. Передавай ей привет от меня! - Хорошо, обязательно. - Не забудь только! - добавляет Оля уже себе - Епифанов её не слышал. Будилова остановилась, немного оглядываясь по сторонам, ища, у кого бы стрельнуть сигарету. Как-то странно, но она чувствовала противный осадок внутри - Илья её бросил, единственный человек, принимающий её настоящей, прощающий все глупые выходки. Ветер начал завывать ещё сильнее, а короткая шубка из искусственного меха продувалась почти насквозь. Выпросив у одного малосимпатичного лысеющего мужчины сигарету, Оля наконец зашагала домой, перекидывая новую сумочку с одного плеча на другое. Ей казалось, будто она что-то упустила, будто что-то прошло мимо неё совсем близко. И вот, когда оледеневшие пальцы пытались всунуть ключи в узкий замок квартиры, Будилова вспомнила, что сегодня четверг и в больницу не пускают никого, даже назойливых будущих папаш, даже "близких" родственников. Не приёмный день в больнице. Совсем. Вадим оказался до наивного щепетилен: принёс чистую тетрадку в линеечку, правда, с помятыми углами и грязную, но принёс. Епифанов плавно водил бровью вверх-вниз, когда это лысое нечто доставало новый предмет из рваного рюкзака - огрызок карандаша, учебник по литературе, бутылку водки. - А это зачем? - Для вдохновения. - А-а-а. - Что, убрать? - Нет-нет. Оставляй, - безвкусно сказал Илья. В мнимой реальности происходящего он ловил себя на мысли, что его жизнь давно куда-то уползла из-под ног. Да и вообще, что такое жизнь? Он не чувствовал пола, не чувствовал стен, потолка, не чувствовал материи вокруг. И даже Исаев не казался ему человеком, и бутылка водки - реальной, так, бутафория сплошная. Жизнь - театр, да? Мысли путались одна в другой и невозможно было вытянуть какую-нибудь целую нить из этого адского клубка копошащихся в мозгу червей. Всё казалось бессмысленным. Два человека в комнате - предел сюрреалистичности. Дышать, дышать: хорошо, что какие-то базовые потребности заложены в человеке с рождения, иначе, как вспомнить, что ты существуешь? Реальной оставалась только мама в боксе из металла, белых простыней, осыпавшейся штукатурки в палате, будто стены начали распадаться изнутри, как душа, - по кирпичику, по частице. Выпала. Из. На пол. Бдыщ! Вау, большой кусок! М-м-м, посмотрите, а это, кажется, сердце. Сейчас тоже ляснется! На сотни... Отдалённым гулом к Илье вернулся слух и выплыл из тумана Исаев: - Командуй, словоблуд! С чего начнём? С беленькой или сразу? - Что? - не понял вопроса Епифанов. - Ну, сразу ты писать будешь или тебе "накатить" надо? Для подогрева чуйств, так сказать. - Что ты несёшь? - осклабился на него Илья. И после паузы: - Ща, погодь. Сгоняю за тарой. Организуем. Он как-то вяло поднялся, прошелестел на кухню - заскрипела дверца шкафчика - и так же тихо вернулся в комнату с двумя весёлыми, в наивные сердечки, кружками. На миг, стоя ещё в чёрной и холодной кухне, Епифанов заглянул в окно с чувством какого-то неожиданного смущения, когда сердце колыхнулось под рёбрами, кто-то в животе начал выжимать кишки, как выстиранное бельё. Нечётко виднелась луна в беззвёздном небе, блёклые огни соседних многоэтажек, снежная муть на грязных дорогах и куцых деревьях. Казалось, что именно в такую погоду можно выйти из дома и никогда больше не вернуться. Хотелось. Епифанов растерялся на долю секунды, но почувствовал, как в пальцах дрогнуло чашечное ушко, и пришёл в себя. Возвращаясь в комнату, он подумал, что там, за окном, сейчас свершается тысячи немыслимо разных спектаклей: где-то на снег падает ворона, поджарившаяся на проводах, водитель кричит на глупого пешехода, припустив боковуху, чтобы было лучше слышно, студент проводит однокурсницу до подъезда, зная, что сегодня она не даст - родаки дома; дворник допивает в коптёрке вечерний чай, ёжась в предвкушении выхода из своего тёплого убежища. И так было всегда, и так будет вечно. Смерть, злость, похоть, лень. Но есть и столько хорошего: любовь, любовь - самое главное. Все эти мысли пролетели за долю секунды, не выпав даже осадком в мозгу. Илья подумал, что такое разболтанное состояние куда кстати подходит для написания сочинений. - Ну разливай, чё. Смотреть на неё будем? - сказал Епифанов, звонко опрокинув дно кружек на расцарапанную столешницу. - Да нагрелась уже, наверное. - И чё? - Да нет, ничего, - вдруг покраснел Исаев. Одним рывком он как-то скрутил акцизы и крышку, молча разлил и сразу же опрокинул свою половину, занюхивая рукавом водолазки. Епифанов проследил за движениями лысого. В его воображении Вадим сейчас походил на французского аристократа, а не русского гопника, тонкого ценителя нажраться, подебоширить, потрахаться, но с не пошлой, изящной манерой. Вадим был какой-то плохо спародированной копией взрослого мальчика. Весь состоящий из углов, со впалыми скулами, аккуратными ногтями... "Аристократ" резко поднял глаза: - Чего тянешь? И Епифанов залпом вылил на язык обжигающую суку-водку, после первой "сотки" которой ему всегда хотелось заплакать. Неожиданно всё встало на свои места - стол, стены, лысый, сочинение. "Какая же ты сиропная мразь, Епифанов! На философию потянуло, поэтичная душа, блядь. Хотя жизнь сделает из тебя ещё и не такое..." - Ну что там у тебя за тема? - Что сближает образы князя Мышкина и Рогожина в романе Фёдора Михалыча Достоевского "Идиот"? - А мы разве "Идиота" читали? - Не знаю. -Это тебе Харитоновна дала? - Да, блин. "Индивидуально"... Стерва. - Х-м-м. Серьёзное дело, брат. - Чего? - Придётся тебе сбегать за второй. -Так первую не выпили ещё. - Уже, - утонула последняя гласная где-то в глОтке, щедро смачиваемой в лучшем случае 30-процентным подобием спиртового напитка. Кадык двигался жадно, Исаев, тупо уставившись на Илью, не моргая, сглотнул ком слюны и незаметно облизнулся. Первая бутылка была пуста. "Нет, я тебе верю, да только ничего тут не понимаю" - эта фраза, произнесённая Рогожиным, является самой точной в описании их с Мышкиным отношений. Рогожин - это чёрная, тёмная сторона луны, подсознательно пытающаяся стать чуть-чуть белее. Князь Мышкин, соответственно, и есть другая, белая, сторона, желающая в противовес немного "очерниться", перенять уверенность, дерзость, даже крутость тёмной стороны. По сути и Рогожин, и Мышкин являются идейными антагонистами, Инем и Яном, половинками целого, притягивающимися друг к другу. Они и сами не понимают, что так влечёт их. Рогожина - чистота Мышкина, а князя - внутренняя сила Рогожина. И эпизод обмена нательными крестиками подтверждает их странную, но окрепшую дружбу, связь даже более прочную, чем братство. Рогожин любит Мышкина и Мышкин любит Рогожина, по-своему. Так Ф.М. Достоевский стремился поднять глубочайший вопрос своего времени - идею о совершенном человеке. Следовательно, Рогожин и Мышкин не могут друг без друга, они и есть вместе - один человек. В самом идеальном его понимании. Однако..." - Это что за хуйня, Епифанов? - быстро двигая глазами по строчкам, морщил лоб Исаев. - Я нихрена не догоняю. "Подсознательно пытающаяся"? "Противовес"? "Антагонисты", блядь? "Связь прочнее, чем братство"? Что за голубятня? Ты думаешь, Харитоновна поверит, будто я это написал? Смеёшься? - Ну а что не так? - довольно спокойно ответил Илья. Вторая бутылка водки не давала ещё о себе знать. Но тепло медленно и уверенно растекалось от желудка вниз, по ногам, и вверх, к сердцу, рукам, а потом и голове. Хмель абсолютно не мешал рвать карандашом тетрадную бумагу и выходить за линейки. Слова вываливались откуда-то изнутри, стоило только не выронить из руки карандаша, успеть записать всё. - Чёрт, да ты чё? Она в жизнь мне за это и "трояка" не поставит! - Перестань "чё"кать. И вообще, что непонятного? Спрашивай, я поясню. - Да единственное слово, которое я здесь понимаю, это "крутость". Описал какой-то гомосятинский разбор, "любит-не любит": как мне за это вообще вписываться? Давай заново, по-простому! - Не могу. Водка кончилась. Да и вдохновение прошло. - Какое, сука, вдохновение? Епифанов, мне завтра сдавать, а ты даже ухом не почесал больше страницы! - как для выхлеставшего пол пузыря белой, Вадим был очень даже трезв. Ничего не брало суровых русских пацанов. Ничего не задевало. Только "гомосятина". - Тебе всё равно сдавать больше нечего, - уставился своими чёрными глазами Пиф. - Бля! Ну бля же! А-а-а! - Да чего ты шумный такой? Всё просто, - язык уже нежно заплетался, пальцы горели, смерть отступала, Илья снова становился собой. - Стрелка с Мышкиным Рогожину была забита свыше, понимаешь? Достоевский специально столкнул их. Мышкин болезненный и бледный, ищет помощи сильного. Рогожин - карманный дьявол, но внутри ранимый, много думает за жизнь. Они дополняют один одного. И только вместе могут стать идеальным человеком. - Чего ты на меня так смотришь? Я не тупой! Врубаюсь. Хотя, по-моему, пурга какая-то. Как это вообще возможно? - А ты не видишь, лысый? Не понимаешь что ли?.. Вот та-а-а-к! - через угол стола Епифанов резко бросился на Вадима, глаза которого за секунду "до" изобразили дикое замешательство. Илья, пропитанный запахом водки, с карандашом в руке обхватил Вадима в объятии, не рассчитав силу. Лысый сидел в недоумении, растопырив руки в стороны, чувствуя всю странность ситуации. Епифанов обмяк половиной на столе, цепко ухватившись за водолазку и шею Исаева. Он что-то шептал ему на ухо, но Вадим разобрал только "зачем ты пришёл?" - Что ты делаешь?? - наконец прорезался голос. - Отпусти, щас-с задуши-и-ишь. Епифанов вдруг начал рычать, качнулся вбок, рванув водолазку Исаева на себя. Так они со всего размаху шлёпнулись на пол, перекатившись. Вадиму стало неожиданно страшно. Что происходит? Инстинктивно он хотел оттолкнуть Епифанова, который почему-то пытался задрать его одежду вверх, захватив ноги своими ногами. Илья дышал часто, немного теряя контроль. В голове только и крутилось: зачем ты пришёл, зачем ты пришёл, зачем, зачем, зачем? Вдруг он сжал Исаева ещё сильнее, так, что тот аж завизжал, содрал раздражающую водолазку с худого Вадима, обнажая тонкую белую кожу, светящуюся в тусклом свете сорокавольтовки. Глаза лысого округлились, казалось, даже выступила слеза. Епифанов смотрел жадно, волком, нависая над телом, и в секунду нагнулся к нему, врываясь языком в тонкие губы Исаева. Правой рукой он зажал его горло, коленями пытался прижать барахтающиеся по сторонам руки. Когда Вадим выкрал секунду на вздох, сразу же закричал: - Остановись! Прекрати! Мне больно!!! - но Илья его не слышал, а назойливый звук заткнул смачной пощёчиной по правой щеке. - Ну же, подставь левую, Мышкин. Подставь! С раскрасневшегося лица "Мышкина" на пол стекло несколько солёных дорожек, но Епифанов впечатал и по левой щеке Вадима, правда, уже не так сильно. А потом схватил рукой за подбородок и снова укусил-поцеловал, раскрывая зажатые губы, как змеем, пытаясь пробиться языком в райский сад. Епифанов забыл обо всём, его существо горело одним - желанием, и плевать было на последствия. Пока он завороженно искал свой Эдем, Вадим, освободив руку, со всей мочи рубанул его в живот, хотя удар получился слабым - одежда его смягчила, но не смягчился Илья. Заводясь всё больше, он бешено тормошил застёжку ремня на Вадиме, сдирал с него джинсы, боксеры - всё, что мешало. - Сейчас мы станем с тобой идеальным человеком, слышишь? Главное - это любовь. Любовь!!! - Пошалуста-а-а, отпусти меня-я-я-а-а, - сквозь слёзы и сопли шипел Исаев. Он чувствовал себя ужасно смущённым, поверженным, беззащитным. Он не понимал, что происходит. Может, Епифанов сошёл с ума, выпил слишком много? Может, попробовать кричать, чтобы услышали соседи? Но сил уже нет ни на что: худой Вадим истратил всё что мог в самом начале. Но и подчиниться этому психу было так унизительно. Илья швырнул, не глядя, шмотки и Вадим остался на холодном полу совсем голым, из последних сил он хрипел: - За ш-што? - Это мне услуга, не помнишь?! - кричал ему в лицо Епифанов. - А вотка? - твёрдые согласные исчезали во всхлипах новых рыданий. - Тве бутылки-и? - Ты сам её принёс, я не просил. Больше они не произнесли ни слова. За окном тихо кружили серые снежинки, клались аккуратно на подоконник, становясь молчаливыми свидетелями "создания идеального, целого человека". Во всей черноте комнаты особенно ярко можно было выловить тонкие белые локти Исаева-Мышкина, его худую грудь на тёмном ковре, длинные ноги, разведённые неестественно в стороны. Бледный свет ночника освещал лишь половину бесовского рогожинского лица Епифанова. Он засунул три пальца в рот Исаева. Тот пытался их прикусить, но второй рукой Илья держал его под кадык, что было своего рода предупреждением. Когда с пальцев капала слюна, Епифанов быстро и чётко ввёл их в Исаева. У него не было сил сопротивляться. Казалось, что Вадим может потерять сознание в любой момент (только после разрешения Епифанова). Илья поводил пальцами вокруг, вставил один, до первой фаланги, прокручивая взад-вперёд, потом ввёл до сгиба, запуская второй палец. Вадим стонал от непривычных ощущений, возможно, от боли. Через момент в него входило уже три пальца - Епифанов двигался ещё с большей амплитудой, вводя по самое основание. Не успев толком высвободить пальцы, как их сразу же заменил твёрдый текущий член "Рогожина". В этот самый момент "Мышкин" ёкнул от шока, закусив губу. Епифанов начал двигаться, чувствуя, как покрылся потом Исаев, елозящий под ним. Он вдалбливался в него яростно, зажимая пятку Вадима между щекой и плечом. В нём было так жарко, так хорошо. На минуту они действительно слились в одно целое. Бурное, дышащее в унисон целое. Наверное, Фёдор Михайлович имел в виду что-то похожее. Слияние душ, слияние стихий. Боль и любовь в симбиозе. Это даже глубже, чем обмен нательными крестиками. Гораздо глубже. Епифанов кончил после седьмого толчка. Исаев закрывал лицо руками, то ли плача от обиды, то ли от удовольствия. Так же резко Илья вскочил на колени, поднялся, застёгивая молнию на чёрных джинсах. Он видел Вадима полностью, пытаясь отбить на сетчатке глаз эту картину, такого его. Отворачиваясь в поиске одежды, он заметил краем глаза кровь на ковре и между ног Исаева. Блядь. Резко забежал в ванную, схватил на ощупь полотенце, смочил его быстро в тёплой воде и снова вбежал в комнату - Вадим лежал неподвижно. Он упал на колени и нежно начал вытирать Исаева, сантиметр за сантиметром. Тот лишь резко вздрогнул, когда Илья дотронулся до него полотенцем в первый раз, и больше не двигался. - Прости. Но я ... тебя. Через неделю снег начал потихоньку таять, на земле обнажались мусорные язвы - окурки, собачьи фекалии, неиспользованные презервативы. Школьные дни стали ещё нуднее и, если бы не существовало 9"А", то стоило бы его придумать. Исаев передал сочинение через своего брата и пришёл только сегодня, боясь, что не сможет вынести взгляда Епифанова, либо того, что он мог растрепать кому-нибудь. Вообще всё на Вадиме заживало, как на собаке. На следующее утро после "идеального человека" он сидел с подушкой, а к вечеру без криков мог сходить в туалет. Тело зажило, но болела душа. Или так, побаливала? "Нет, я тебе верю, да только ничего тут не понимаю". - Исаев - тебе "пять"! - Чего? - подозрительно осклабился "Мышкин". - "Пятёрка". Радуйся, оболтус, - попыталась скривить подобие улыбки Мурзенко. - Ты меня обескуражил. Достоевский и Исаев - надо же. Приятно осознавать, что даже у таких одноклеточных, как ты, случаются приступы мозговой активности, чему я очень рада. В таком темпе, может, я выведу тебе за четверть "три". - Слушай, лысый, ты не видел Пифа? - нагнулась Будилова к Вадиму как можно ниже, так, что он мог рассмотреть её лифчик и прочувствовать амбре дешёвых духов. - Нет. - Да что ж такое? Его уже неделю нет! - А мне какое до него дело? - Не знаю, может, такое: ты ему нравился, осёл! - и, развернув попу в узкой кожаной юбке на 180 градусов, Будилова вышла из класса. Ещё через неделю любопытная и действительно заботливая Будилова сообщила всему 9"А", что мама Ильи Епифанова неожиданно умерла, а сам Пиф уехал куда-то далеко - соседи, к сожалению, сами ничего не знали и, бурча что-то про "видели его с одной сумкой", сразу нервно отводили глаза. Будилова, конечно, поплакала одна в своей комнате дома, обнимая плюшевого медведя. А Исаев в тот день нажрался и дрочил себе, закрывшись в туалете, пока его не выгнал отец по просьбе взволнованной матери. Исаев больше никогда не получал "пять" за сочинения.