Sell me your smile

Солнечный свет сегодня искристый и сладкий, как лимонад. Альфреду восемь лет, и он играет в продавца. На низеньком картонном прилавочке, вырезанном из коробки и вытащенном к дороге, разложены вразнобой: красивые камешки, цветы, кусочки шоколада на маленьких тарелочках из фольги, рисунки, криво написанные ободряющие фразы. Маленький сельский городок не изобилует спешащими жителями, так что практически любой проходящий мимо считает своим долгом остановиться и осведомиться: - Чем торгуешь, малец? - Улыбками, - отвечает Ал, горделиво выпятив грудь, увешанную значками. - А по-моему, здесь лишь камешки и бумажки, - стремясь скрыть улыбку, втайне неизменно потешаясь над серьёзностью паренька, жители, тем не менее, с интересом разглядывают товар. - Но разве они не заставят вас улыбнуться? Альфред уверен в себе. Он настоящий бизнесмен. - Сколько стоит? – неизменно интересуются люди. - Один цент, - не просит многого Джонс. Если честно, всё это представление он разыгрывает ради одного конкретного человека и сейчас старательно выглядывает его на пустынных раскалённых улочках. Деньги вообще не нужны, по правде. Однако покупатели кладут на стол по монетке (некоторые – несколько) и уходят, унося в потной ладони записку, камешек, цветок. Улыбаясь. Прилавок пустеет. Альфред начинает нервничать. Но, к счастью, Иван Брагинский точен, как швейцарские часы. Он всегда выгуливает собачку своей мачехи ближе к вечеру. Потёртый свитер в любую жару, разбитые коленки, разукрашенный стразами поводок. Джонс выпрямляет спину и, кажется, становится выше ростом. - Эй, Брагинский! – окликает, пытаясь скрыть волнение в голосе. Безуспешно. Будь он псом, уже давно бы хлестал хвостом по бокам. Паренёк останавливается от неожиданности. Крутит головой по сторонам – не верит, что это его позвали. Однако стоит ему заметить Ала, недоумение на лице сменяется усталым осознанием. - Иди сюда!! – машет ладонью Джонс, чуть не опрокидывая прилавок. – Такое покажу! Выражая недовольство всем своим видом, Иван всё же подходит. Ему десять, и страдающая ожирением болонка, поводок которой он перекинул через плечо, плетётся за ним с совершенно несчастным видом, вывалив шершавый язык почти во всю длину. - Ну? – немногословный и тихий, как всегда. Впрочем, Альфред – живое солнышко – и не такого может согреть. - Я продаю приятные мелочи, - официальным тоном явно почёрпнутая у взрослых за день фраза. – Не интересуешься? Брагинский рассматривает витрину с заметным скептицизмом, но видно, как у него загораются глаза. Хоть он и ведёт себя на сотню лет, ему десять. Десять и парочка месяцев. Немудрено, что ему нравится. - Ерунда. Джонс тухнет, как брошенная в воду свечка. Даже немного начинает сутулиться. Но всё это – на несколько мгновений. Пока Брагинский не заканчивает фразу. - Ерунда, но милая. Сколько просишь? - Всего улыбку, - с заискивающим взглядом Альфред подаётся вперёд, перегибаясь через прилавок. Наверное, будь он старше, он попытался бы поймать чужую ладонь, как в фильмах про любовь. Протянувший, было, руку к сокровищам Иван отдёргивает её так, будто обжёгся. Натягивает поводок, наматывая его на руку до упора и чуть не задушив при этом бедную собачку. - Пойдём, Лили. И вот уже Ал возмущённо и обиженно кричит в удаляющуюся долговязую спину: - Что я сделал не так?! Откуда ему, невнимательному, знать, что у Брагинского брекеты и комплексы по этому поводу. Откуда ему знать, что он (по мнению кого-то долговязого и бледного) просто возмутительно симпатичный для мелкого раздражающего мальчишки (ведь два года в таком возрасте – достаточно значимая разница, по крайней мере, для Ивана). Откуда ему знать… В расстройстве, Альфред пинает прилавок и присаживается на траву, рассеянно озирая разбросанные им повсюду остатки былых драгоценностей. Хочется плакать… но вдруг Брагинский пойдёт обратно той же дорогой? Мысль об этом заставляет немного оживиться и даже начать ползать по тротуару в попытках подобрать то, что ещё не унесло ветром. Иван виновато наблюдает из-за угла, закусывая губы, чтобы ненароком не окликнуть и не предложить помощь. Болонка рядом с ним к мирским проблемам равнодушна – она тяжело дышит и пытается лизнуть фонарный столб. Люди проходят мимо и огорчённо косятся на пустой газон, но в продавца улыбок Ал больше не играет. *** Проливной дождь вымочил Альфреда до костей мгновенно, но, к счастью, это мгновение было уже давно, так что на сырую одежду и стекающие по ней реки можно успешно не обращать внимания. Лужайка у Брагинских преотвратная – одни колючие кусты, которые стремятся заполонить пустое пространство. Артура с его любовью к садоводству бы сюда… Подбирая камень из грязи, Джонс швыряет его в окно чужой спальни, неизменно промахиваясь. Оно приоткрыто, но, если кричать, за шумом дождя всё равно не будет слышно. Однако Ал не был бы Алом, если бы не попробовал. - Я всё равно дождусь твоей улыбки! Сколько бы мне ни пришлось здесь стоять! Иван, свернувшийся калачиком на своей кровати, отчётливо слышит каждое слово, но не торопится отвечать. Одеяло вокруг него завалено красными сердечками валентинок – если бы в синем полумраке можно было зажечь фонарик и рассмотреть их получше, стало бы ясно, что все подписи сделаны одной и той же рукой. Гиперактивность заставляет строки петлять и дёргаться во все стороны в конвульсиях – сложно не узнать. Из приоткрытого окна сквозит мокрой землёй и мокрым Джонсом. Брагинский глупо краснеет в подушку. Подходя к окну, но спрятавшись за шторой, он кричит в ответ: - Ты прислал мне сотню валентинок! Ты вправду думаешь, что это смешно? По крайней мере, твои дружки покатывались от смеха. Этот уровень издевательств ещё омерзительней предыдущего. Признаюсь, не думал, что такое вообще возможно. - Это всерьёз! – кричит Альфред в ответ, словно забыв, сколько лет сражался с этим чувством и пытался его скрыть. Кажется, за стеной дождя он один на свете. И всё, что можно, - идти на чужой голос. – Я влюблён в тебя чёртову прорву лет! Но погоди… Ты сказал число наугад или и вправду считал? - Наугад! – вопит Иван, игнорируя первую часть ответа. Уши у него горят. «Пятьдесят, пятьдесят один, пятьдесят два… Дьявол, сбился». - Улыбнись! – орёт Джонс в ответ, кажется, пытаясь выпихнуть из глотки сердце вместе со словами. – Признай уже, что ты тоже меня любишь! Дождь стихает – будто тоже прислушивается к тому, что скажет Брагинский. Нечаянно показываясь из-за шторы, он отчаянно зажимает уши руками. - Я не хочу тебе улыбаться! Я не хочу тебя любить! Это ты всегда был продавцом улыбок и центром внимания! Просто скажи, где здесь спрятались твои друзья с камерой? Они срубят на этом тысячи просмотров, если выложат в Сеть. - Жаль, что я об этом не подумал, - кажется, искренне огорчается Альфред. – Но зато наши признания будут только друг для друга. А улыбки я продавал всего один раз – ты и тогда не согласился купить. - Вот именно, - стоит на своём Иван. – У тебя предостаточно улыбок. - Но мне нужна твоя. Мне нужен ты, - руки Джонса прижаты к груди, будто у героя-любовника в спектакле по одной из пьес Шекспира. Успех тогда был феноменальный. Алу очень шёл камзол, так что ему простили даже то, что он частенько запинался и забывал слова. – Что ты хочешь от меня за твою улыбку, если даже валентинок было недостаточно? Я подписывал их всю ночь. - Я не просил о них, - руки Брагинского сложены на груди. Он защищается. Он не хочет верить. Это всё – просто красивая сказка из тех, у которых хорошие концы бывают только в банальных сопливых фильмах. - Я люблю тебя. - Ты потешался надо мной все эти годы. - Я хотел привлечь твоё внимание. Ты ни разу не улыбнулся мне. - Ты ни разу не попросил меня об этом. - Простая просьба никогда бы не сработала, - Альфред выглядит до боли растерянным. – Ты ненавидишь меня. Ты всегда ненавидел меня. Но я столько лет пытался понравиться тебе! Не может быть, чтобы это не сработало! Потрёпанный и мокрый, как давно почившая болонка Лили в один не прекрасный полдень. Реки стекают с потемневших от воды волос. Иван, в конце концов, осознаёт, что вписываться в роль принцессы на балконе предстоит ему и никому другому. Возможно, это заставляет его самую малость оттаять. Это, а не звезда школы под дождём на его лужайке. Нет, не так. Какая вообще разница, что Джонс популярен и любим? Он всё ещё мальчик-солнышко, который возился полдня с витриной и камушками только ради попытки развести Брагинского на улыбку. - Ты должен был попросить, - повторяет с нажимом. - Я бы отдал её тебе просто так. Разумеется, при условии, что ты бы никому её не продал. - Никогда, - трепещет Альфред то ли от холодного ветра и мокрой насквозь одежды, липнущей к коже (зонтик, естественно, был забыт дома), то ли от предвкушения. – Так ты улыбнёшься мне? - Нет, - хмыкает Брагинский. – Но я приглашу тебя выпить кофе. Ал не выдерживает и улыбается первым. Кого ни спроси – любая большая дорога начинается с маленьких шагов.