Из ада не возвращаются?

Сначала, она не понимала, почему Эмма не берет трубку. Потом она думала, что у нее просто сел телефон. Потом решила, что телефон она могла потерять. А когда все разумные сроки вышли, она поняла, что будет ее искать. Она не слушала и не слышала никого. Как пропала? Да она на дежурство не выходила, не предупредив ее и Генри. На нее боялись смотреть, отводили глаза, пытались успокоить, обнять, но она вырывалась из цепких объятий. С ней боялись говорить. Пока он не решился подойти. И она затихла, охваченная уже не детскими, но ещё и не совсем мужскими руками, ощутив ту самую энергию, их тонкую незримую связь. Как это умерла? Тогда где тело? Никто не может вот так просто пропасть посреди жизни. Просто не-может! Тем более не какой-то там обычный человек, а СПАСИТЕЛЬ. Теперь она узнала все, и это открыло дверь в ее персональную преисподнюю. Куда она именно с этой минуты отправилась, быстро и не оглядываясь. Она закрывала глаза и слышала только свой отчаянный крик «Эмма! Нет!» Она боялась думать, но слово «смерть» все-таки настигло ее. И достаточно скоро. Она не могла умереть, ей нельзя! Какой Ад? Ей точно туда нельзя! Эмма вспыльчивая и резкая! Она не умеет молчать и подчиняться! Она будет сопротивляться и не сдастся. И тогда ее станут пытать…

***

Он искал ее в склепе, а находил в другой части кладбища, сидящей у одинокого камня с именем «Эмма Свон». Она прислонялась щекой к прохладному граниту и все время что-то бормотала. Иногда сквозь слезы улыбалась. Время — очень сильная магия. Оно заставляет нас помнить вещи, которые мы так отчаянно пытаемся забыть. Она находит у себя в рабочем столе старые отчёты, заполненные неровным почерком и, продолжая пить мерзкий ром, обещает, что больше никогда не заставит Эмму писать их. Она нервно хохочет, вспоминая, как злилась Свон, и закатывала глаза, выслушивая ее бесконечные нравоучения. И плачет. А потом быстро стряхивает влагу, чтобы чернила не потекли от солёных слез…

***

Она никому ничего не говорит, даже ИХ сыну. Просто застывает на пороге лавки Голда, с гримасой боли на лице, потому что звук колокольчика на входе отбивается гулким эхом в воспалённом мозгу. — Семьдесят два часа, Реджина, — предупреждает он, капая мерзкое зелье на осколки кинжала с ЕЕ именем, — иначе вы навсегда останетесь там.

***

Она находит ее на исходе третьего дня в странном месте у серого могильного камня с именем «Реджина Миллс». Роскошных золотистых локонов больше нет. Лишь всклоченные, почти белые волосы до плеч. И землистый цвет кожи, а ногти на руках сбиты в кровь. Она сидит, опираясь плечом на гранитную плиту, и плетёт небольшой венок из свежих полевых ромашек. — Прости, Реджина, я знаю, что ты любишь розы, но это место такое странное. Здесь почти нет цветов, — оправдывается она. Она чувствует горячие слезы на щёках, в тот момент когда Эмма поднимает на нее глаза. Она хмурится, рассматривает ее, будто пытается что-то вспомнить. — Очень долго… — взгляд слишком отстранённый и в застывших глазах пепел потухших надежд и позабытых воспоминаний. — Прости, — она подходит ближе, — я искала путь. — Она несмело протягивает ей руку и неестественно худая почти серая ладонь, протянутая в ответ, заставляет вздрогнуть от морозного укола бледных пальцев. Времени почти не осталось, и она решительно подводит Эмму к выходу. На ней очень странные длинные одеяния, а волосы пахнут терпким дымом и она совсем не узнает Голда, который встречает на берегу. Тот что-то напоминает про сделку с Аидом, но она не желает ничего слушать. Ее силы на исходе, а ещё надо добраться до дома, и Эмма больше не держит ее за руку, а обнимает, пытаясь не упасть. Голд переносит их в пустующий особняк и тут же удаляется, оставляя у камина в молчаливом забытье. Она вдруг начинает плакать. После всех этих долгих дней и ночей она слышит голос, который шепчет ее имя… Теперь она может обнять ее и согреть. Эмма чуть прикрывает глаза и растерянно прижимается ещё крепче. Ее ладони уже не такие холодные и Реджина бормочет, словно заклинание: Живая, живая, живая…

***

Она укладывала ее в спальне, и сама укладывалась рядом. Боялась оставить одну в темноте. Но кошмаров не было. Не было тревожных снов и вскриков в тишине. Ничего не было. Потому что снов не было. Они просто лежали, разглядывая потолок. Ждали рассвет. Она возвращалась к ней медленно. Останавливалась посреди улицы, цепляясь глазами за только одной ей известную деталь. И застывала на минуту, чтобы потом взять за руку и увести за собой. Они не обращались в больницу и не ходили к Арчи. Но стало легче. Она начала улыбаться. Уже можно было шутить и даже сходить на пикник. И теперь Эмма подходила к ней сзади и обнимала непривычно худыми, но сильными руками и клала голову на плечо. Она улыбалась в ответ и, прикрыв глаза, невесомо целовала в висок. Она не думала, что будет дальше. Что будет потом — неважно. Вернее не хотелось думать. Да и почему что-то должно быть? Она давно научилась уходить до того как в душе все выгорит. Они смогли затеряться в совсем маленьком городке. Когда не было сна бродили темными улочками. Ее каблуки застревали между булыжниками, и Эмма каждый раз приподнимала ее, чтобы вызволить из тротуарного плена. Они точно не хотели расставаться. Хотелось держаться за руки, чувствовать лёгкие касания нежных пальцев и знать что все это только для нее. Странное чувство — предчувствие бури или ожидание чуда. Она устала. Думала, что стала умнее и осторожней, но с Эммой хотелось летать. И душа была спокойна. Она подумала о том, что их постоянно объединяли мучения. Должно ведь быть этому оправдание… У нее растрёпанные волосы и счастливый смех. Эмма научила смеяться по-другому. Она прислоняется к кирпичной стенке старого дома. Запрокидывает голову и прикрывает глаза. Боже, она может стоять так целую вечность и слушать спящий город, которым жаждала обладать. Но сейчас она хочет вдыхать только обожаемый спасительный запах. И ощущать кожей ее присутствие рядом. Она пытается сдерживать слезы. Если запрокинуть голову ещё чуть выше, они не потекут… Не смогут. Потому что Эмма слегка нависает над ней, бережно обнимая красивое лицо горячими ладонями, и целует в закрытые глаза…

***

Все стало налаживаться. Эмма просыпается ночью, обнимает ее, прижимаясь всем телом, и переплетает их ноги, напоминая, что она здесь, рядом — живая и родная. Она целует ее, а отросшие золотистые локоны снова мягкие и приятно щекочут шею. Теперь ей ничего не страшно. Можно разбудить посреди ночи и сказать, что соскучилась или просто лежать, прислуживаясь к ровному дыханию. Из ада не возвращаются… Но иногда приходят погостить…