Радуга и Тьма

Этого не ожидал никто. Когда Темный Лорд пал, нарушился этот пресловутый баланс сил. Сначала все было ожидаемо: объятия, слезы, крики боли и радости, всплески тишины — боль по утрате близких… Первые признаки необычности начались во время летние каникулы, когда преподаватели и курс, который так и не успел выпуститься из-за войны, восстанавливали школу. Все были радостны, чувствовали прилив сил. Но потом началось такое… … Полумна лежала в постели, когда ощутила первые толчки чего-то радужного. Она вскочила, убежденная, что попала на трансцедентальный уровень ощущений. Ей хотелось бежать, сломя голову, обнимать каждого встречного, ее переполняла любовь… Она давно чувствовала, что ее сердце расширилось, а душа поет. Вообще-то, это чувствовали все, и не обсуждали это между собой, принимая за самую естественную реакцию организма, вырвавшегося из кошмара последних лет. И им казалось нормой, что все, кроме совсем уж негативных кинестетиков (тех, кто остро негативно реагирует на касания, ввиду чрезмерной тактильной чувствительности), стараются обняться, пожать руку, даже поцеловать… Итак, Полумна покинула спальню для девочек и очутилась в гостиной. Полумрак, синие тона, мерцание луны на старых вазах. Все как обычно. Но что-то влекло ее… Она подошла к окну, и увидела его- Земную Луну, таким он казался с высоты. Флоренц, молочного цвета и с белыми волосами, как кратеры были темные яблоки на его крутых боках… Жаль, отсюда не было видно глаз… Полумна встала на подоконник. Вот бы сейчас вылететь из окна птицей! Но она не умела. И торопливо покинула башню, с легкостью отгадав нехитрую (спросонья-то придумай!) загадку портрета. К ее удивлению, ей удалось пройти к выходу не замеченной никем. В дверях она замерла — Флоренц был ее преподавателем, мало ли как он отреагирует на ее появление. Но радужная сила толкнула ее к нему. Он не удивился, только сверкнул своими сапфировыми глазами. -Луна, — сказали они друг другу и оба ошеломленно улыбнулись. Что-то происходило между ними, что-то трогательно-хорошее. Она подошла к нему и обвила руками стан, как обвила бы шею лошади. Пах он странно- смесь сена, которое он точно не ест, водорослей, видимо недавно купался и чего-то орехового… -Луна, -окликнул он ее, заглядывая в лицо. Она ахнула и ослабла в его руках. … Драко Малфоя отчаянно бесило происходящее.Ему совсем не нравились подобревшие сокурсники и преподаватели. Ему совсем не нравилось отношение людей к нему- лучше бы они его послали, нежели докучали своими касаниями! Да ненавидит он их! И людей, и касания! Поэтому он старался кутаться в самые плотные мантии и не снимал перчатки. Он стал еще чаще бывать в одиночестве. Но волна не обошла и его стороной — он нашел камень, чудесный черный хрусталь, Морион. Этот камень притягивал, завораживал, Драко не мог обойтись без него. Ему нынче везло знакомиться с разными тайнами и Хогвартса, и иногда даже разгадывать их. Это везение он приписывал Мориону, беспрестанно находящемуся при нем. Были у Мориона и другие чудесными способности — он оберегал Малфоя от любых опасностей, развивал в нем большую проницательность. И был хорошей компанией. Кому Драко мог поверить свои тайны? Мориону! У кого он мог попросить совета? У Мориона! Как он научился чувствовать настроения камня! И по его теплоте и вибрациям считывать знаки… Это была любовь, и Драко ничего не имел против. Оставшись наедине с камнем, он долго его рассматривал. Знал каждую трещину, каждую плотную или прозрачную стенку, любовался наростами и гранями… А один раз он попробовал его на вкус. Он рассчитывал просто прикоснуться к нему губами… Но захотелось и лизнуть. Так холодно и сладко! И Драко не выдерживает. … Минерва МакГонагалл, снова занявшая пост директора, тоже была открыта новым потокам. Кто знал, что она была влюблена в Альбуса Дамблдора на протяжении многих лет? А что он отвечал ей взаимностью? То-то и оно… И сейчас, когда ей ничего не мешало, она приходила к портрету. Кто знал, что у нее под мантией? И я сейчас вовсе не про одежду. Минерва была ведьмой! А значит, она сохранила свою красоту. Просто зачем ее демонстрировать каждому? Да и Альбус мог создать иллюзию юноши, если хотел. Только ей это было не нужно… И сейчас, каждый вечер она приходит к портрету и разговаривает с ним, сняв мантию и личину старой женщины. А когда они устают говорить, она наклоняется к портрету низко-низко, так, чтобы почти провалиться в него- ах, если бы это было возможно! И от головокружения ее накрывают иллюзии… Одна за другой… … Гермионе теперь можно все. Но все ей не нужно. А вот книги из Запретной Секции- позарез. И сколько всего интересного в них, оказывается, можно прочитать! И вот она сидит в читательском зале Запретной Секции, это маленькая и темная комната, с узким окном на Запретный лес. Книга в ее руках: «О первенстве крови». Гермионе очень хочется разобраться, как распределялась магия между людьми… В самом деле, это же существа одного вида… Тут же она думает, что и интеллект и красота распространяются неравномерно. Как и доброта и пр. качества. И она открывает книгу, которая тут же обступает ее совершенно реальным миром, как кино 3 D только круче. Она видит такое, от чего хочется отвернуться: жуткие обрядовые действа, страшные роды (где рождаются отнюдь не люди из чрева женщины), она видит жертвоприношения, отшельничество, всплески сил. Она почти ощущает их на себе, хотя и поставила защиту. Но суть в том, что защита действует только тогда, когда тебе страшно. А ей нестрашно, ей интересно, защита мешает, ее хочется снять… И она сама не замечает, как ее затягивает происходящее настолько, что она уже не просто смотрит. Защита вибрирует, Гермиона знает, что может вынырнуть отсюда в любой момент. Но пока ей слишком нравится происходящее… Она лежит на траве, среди прекрасных обнаженных женщин и дев, и она тоже обнажена, и это не смущает ее. Эти женщины призывают бога, каждая своего. Это женщины разной крови, возраста, веры… Гермиона никогда не была религиозной, но вера этих женщин так сильна. И ей удается узрить богов, пришедшим к другим женщинам. И, к ее удивлению, к ней тоже спускается ее Бог. Интересно, что им оказался Аид, обычно верный своей Персефоне. Но сейчас он возжелал ее…. И она совсем не против… … А Рона Уизли потянуло найти те огромные заколдованные шахматы… Он сам не знал, что ищет там, только обострившаяся интуиция требовала найти их… И это случилось! Все в том же коридоре третьего этажа была все та же дверка и тот же люк, уже не охраняемый Пушком. Помня, как справиться с дьявольскими силками, Рон прыгнул, но их там не оказалось. Он, к счастью, успел выучить страхующее… Очень был рад, что шахматы были тогда первым препятствием, потому что он не был уверен, что даже сейчас справиться с логической задачкой, осиленной Гермионой так много лет назад. Шахматы были на своих местах. Только теперь на поле стояла лишь одинокая Белая Королева… победившая даже своего короля… Почему-то это не насторожило Рона. Он смело наступил на шахматное поле. Игра началась. … Гарри Поттера после учебы не видел целыми днями никто. Тогда как Невилл наоборот часами шатался по замку, стараясь выбирать наиболее уединенные места. Профессор Трелони не покидала своей башни, ей, вероятно, было чем заняться и так, а Северус Снегг был абсолютно не прошибаем ни для кого и ни для чего. Елену Когтевран часто видели вместе с Кровавым Бароном, а сестры Патил окончательно перестали ходить на свидания. Все чувствовали этот радужный поток в самих себе и теперь точно знали, чего хотели. И все были так погружены в себя, что совершенно не обращали внимания на остальных. … Полумна прижалась к кентавру, дрожа на ночном ветру. На ней только и было одежды- ситцевое сиреневое платьишко. Флоренц смотрел на это странное, тонкое существо и улыбался — так ему хорошо было рядом с ней. Его руки запутались в грязных светлых волосах, а одну ногу он поднял, чтобы прижать ее сильнее. Нога слегка скользила по ее телу, то приподнимая, то опуская платье. -Садись! — пригласил он. Удивленно смаргивает, затем решительно цепляется за гриву, подтягивается и размещается на его спине. Она не спрашивает его, куда они едут. И он любит ее за это. Их не тревожит, что они уже за пределами замка, у основания высоченной отвесной скалы. Полумна скидывает платье и ложится, нагая, на траву. Он неудобно ложится рядом с ней, она смеется над его неловкостью, приподнимается на локтях, чтобы поцеловать куда-то в грудь. В лунном свете их белизна сливается в единое целое. А они лежат и смотрят на звезды. -Только Луна- все равно прекраснее, -говорят они друг другу, оглядывая с головы до ног. -Ты замерзла, — добавляет он, притягивая к себе ближе. -А ты… такой теплый. -У лошадей температура крови выше человеческой. -Значит, здесь тебе тоже холодно.- она ведет рукой по его человеческому телу. -Немного, — соглашается он. -Тогда обними меня… будем греться вместе. Он обнимает. Лежать ему не очень удобно, но он не хочет в замок. -Флоренц, а это не последний раз? Потому что если последний, я хочу, лучше сразу, — она начинает его целовать. -Не последний, не торопись. –он легонечко щелкает ее нос, который тут же морщится, а на нем видно несколько прозрачных веснушек. -Мне иногда кажется, времени нет. Совсем. Просто длинное мгновение, но все его события, не уходят в прошлое, они при тебе. И ты можешь взять любое из них. -Думаю, так и есть. Кто знает? -А значит, я смогу сюда возвратиться в любой момент. Даже если это все будет не новым, и мне захочется свежести переживаний, я просто смогу прийти сюда- и все! — она шепчет это так счастливо, что Флоренц чувствует, что их мгновение будет состоять целиком из них самих. Но с неохотой он говорит: -Пора возвращаться в замок. И она беспрекословно встает на ноги, дожидается, когда поднимется он, легко забирается ему на спину. … Минерва занавесила шторы и закрыла двери плотнее. Обернулась к портрету- не к тому, что стоял, в окружении других, в кабинете, но к небольшому, стоящему в ее спальной. Мантия аккуратно развешана в шкафу. Минерва, обнаженная, стоит в середине комнаты. Ее губы расслаблены, как и она сама. -Альбус. Я так тоскую по тебе! Она целует портрет, с удовлетворением замечая лукавые искорки за его очками- половинками. -Я не знаю насчет непосредственно Меня, но я очень рад тебя видеть каждый раз. Мне был следовало думать, что ты забываешь обо мне, не заходя за весь день ни разу. -Сам понимаешь- директор… -Понимаю. Позволь мне посмотреть на тебя! Минерва отходит на середину комнаты, приподнимая рукой длинные распущенные волосы, чтобы обнажить шею, нежную кожу подмышек (не зря этим местам дано такое робкое название!). Она медленно поворачивается, чуть покачиваясь, разрешая Дамблдору смотреть всю себя. -Ты самая красивая на свете. -Я знаю, — полуулыбка.- А ты теперь самый недоступный… Они глядят друг на друга сквозь толщу красок и бумаги. Она не выдерживает, она, самая сдержанная, чопорная, правильная. И, плача, целует портрет. Он отвечает на ее поцелуи. У нее на губах привкус краски, а у него? Воспоминание… Она ложится на кровать, и Альбус видит, как она любит его через себя. Где-то в толще бумаги он чувствует свое тело и возбуждение, которые, жаль, уже не достанутся ей. Она легла в пол-оборота, на бок, одна нога согнута, она по-кошачьи подняла ее, согнутую, и распрямила где-то над головой. Ее щелочка раскрылась красивым пионом, пальчики зажимали половые губки и постукивали по клитору. Она неотрывно смотрела на портрет, и гладила свои руки, растирая на коже старые поцелуи, все еще сохранившиеся. Сладость и боль разливаются по телу, Минерва сжимает рот, приглушая крик. Она вращает пальцем по клитору, как ей нравится его шелковистость, палец другой руки проникает в нее, неглубоко, у самого входа, и надавливает на каждый миллиметр входа… Она видит его перед собой. Она помнит, как он умеет коснуться до мурашек, как ему достаточно иногда просто откровенно оглядеть ее — и она уже сходит с ума, как девчонка… Она вспоминает их последний поцелуй, как она старалась его задержать, чтобы осталось еще что-то, но остался лишь поцелуй и следы старой близости. А поцелуй — как крепкий чай, ощущение усиливалось лимонными дольками, съеденными им. Она помнила, что всегда ворчала на него за то, что он слишком много ест сладкого. Сейчас ей кажется, что она мало говорила ему о том, сколь сильно она его ценит. Другим- да. Все знали, как он ее восхищает. Но ему… Она отвлекается от укоров совести, заглядывается в портрет, видя, как желающее он на нее смотрит, она снова ласкает себя, доводя до сокрушительных спазмов. Она снова перед ним. Она не похожа на женщину, получившую оргазм. На щеках нет румянца, она бледна. Глаза смотрят не чарующе, а усталым колдовским блеском, ведьмы постившейся, совершившей жертвоприношение, они светлые, зеленые, и жуткие. -Минерва. Не надо… Но она стоит перед портретом и плачет. -Дай руку. Ее рука касается портрета, нарисованный Дамблдор целует ее запястья и самые кончики пальцев. … Гермиона сидит верхом на Аиде, спиной к нему. Ноги ее раздвинуты, голова откинута назад. Ей хорошо и странно. Ее Бог не был красавцем, но ей казалось, будто прекраснее его нет никого. Еще ей казалось, что за ними кто-то наблюдает, ей было все равно. Она только шире раздвигала ноги и насаживалась на Аида еще яростней. Ее возбуждало, что кто-то видит ее набухший клитор, увидит член, исчезающий у нее внутри, вновь появляющийся, еще более красный и истекающий смазкой. Грудь ее мерно колыхалась в такт, а талия так контрастировала с бедрами! Она раскраснелась, губы были приоткрыты, она знала, что была хороша сейчас. Она сжимала стенки влагалища и перекатывала его яйца у себя в ладонях. Ей нравились его волосатые ноги, а всего остального она не видела. И заводило, что ее трахал совершенно чужой человек, да еще Бог впридачу. Но вот кто-то из тьмы присоединяется к ним, их оказывается двое… Но Гермиона не возражает- она потеряла голову. Двое мужчин не обращают друг на друга внимания, целиком охваченные ею. Она проваливается во тьму все глубже и глубже, туда, откуда нет возврата. Из глаз сыплются искры, она кричит, хватая их обоих за волосы, спешно целуя, и умирает в жадных объятиях. Они берут ее в разных позах, поочередно и одновременно, она не знает, кто второй? — его скрывает маска. Он чудится ей кем-то знакомым, но напрячь память у нее не получается. За спиной у нее распахнуты черные крылья, и кусочек темного льда отравил ее глаза, как когда-то отравил Кая… Она сама себе кажется всех сильнее и красивее, ей приятно быть такой, и она отдает всю себя тем, кто помог ей стать такой. … Кто мог знать, что духи, якобы приходящие к профессору Трелони, были настоящими и вполне материальными? Никто! Она и сама не сознавала… Но радужный поток привлек Воплощенных Духов… Сейчас Сивилла растеряла свои шали и очки, бусы ее были рассыпаны по полу, а она лежала на пуфах, окруженная несколькими духами, более чем антропоморфными. Хорошо, что башня была отделена от остального Хогвартса, иначе бы ее сладострастные стоны смутили кого угодно. Духи прикасались к ней заостренными и ледяными подушечками пальцев, кто-то капал на нее раскаленным воском, и контраст получался потрясающий. Духи имели свой особый запах- запах холодной пещеры, мха, времени, И Сивилла купалась в нем, раскидывая ноги во все стороны, принимая в себя одного за другим… Дух смерти был первым, он взял ее сзади, поставив на колени, стремительно, она даже охнула. Но он был нежен, она легко расслабилась, хотя их возникновение немного напугало ее. Дух смерти был бледно-голубого оттенка, а член был тонкий, с красиво закругленной головкой, фиолетовый, истекающий. Он двигался мелкими толчками, а руки крепко сжимали под задранной юбкой ее бедра. Сивилла, растрепанная, вцепилась в свой пуфик, чтобы иметь хоть какую-то опору и вскрикивала. Затем дух Единовластия и дух Единоборства заняли его место (он ушел сразу). Первый завладел ртом, второй принялся слизывать то, что осталось от духа Смерти и ее собственные соки. Как она извивалась от этих ласк!!! А как ей понравился вкус Власти! Дух Величия не смог остаться в стороне: он вытащил ее из их переплетенных тел, усадил на пуф, сам встал на колени и вошел. Она легко приняла его. Но те два духа тут же предъявили свои права на нее. Для них у нее нашлись две руки. Остальные духи наблюдали какое-то время за происходящим, но вскоре кинулись в атаку, лаская себя, ее, друг друга… В башне была достаточно темно для воображения, свечи добавляли интимности, а отблески в хрустальных шарах и в пугающих глазницах духов- просто завораживали… … Рон сделал шаг на одну клетку влево. Королева не стала церемониться и играть в невинность, она очутилась прямо перед ним, на соседней клетке. Рон видел ее белые глаза, он мог коснуться ее рукой. Было страшно. Он чуть не отшатнулся, когда Королева протянула свою тяжелую белую руку — о, он помнил, как больно бьет эта рука! Но он смог устоять тогда — и сейчас. Она взяла его руку в свою и положила на сердце. Точнее, на грудь, в область сердца, там ведь нечему было биться, с трепетом осознал Рон. Но его рука уверенно огладила пухлый холмик, даже проникла за корсаж платья. Он посмотрел ей в лицо, стараясь угадать какие-то чувственные изменения, но лицо ее осталось бесстрастным. Тогда он, желая во что бы то не стало снять с нее каменную маску, смело шагнул к ней и поцеловал. Ощущение, будто целуешь каменную глыбу. Только этот камень отнюдь не был статичным. Королева определенно не любила прелюдий: она легла на поле, задрав свои каменные юбки. Рон шагнул к ней. Он не сказал бы, что его возбуждает вид пошло распластанной статуи, но все же он был возбужден. Он входил трудно, и ощущение это было ужасным, будто действительно пытаешься просунуть член между плитами, которые могут еще и сжаться. Но ему почудилось, будто на лице Королевы рябью пробежало удовольствие… И он смело начал толкаться в нее, в ее мятный холод. … Полумна который раз каталась на Флоренце. Это были самые незабываемые часы ее жизни, непременно ночные, будто кто-то мог им запретить их близость. Иногда он катал ее в крышесносящем галопе, заставляя прижаться к его могучей спине, обхватить его ногами, что он чувствовал жар ее промежности. Иногда ездил медленно, что она обмякала, ехала опустив руки на его бока, слегка поглаживая их… Она слегка покачивалась на нем и молчала, то ли слушая его, то ли нет. А один раз… Ее покачивало на нем так, что ее трусики увлажнились от трения незаметно для нее самой (но не для него, он тактично промолчал и ехал дальше). А она чуть-чуть непроизвольно наклонялась вперед, что-то рассказывая ему на ухо. Как он был возбужден! Ощущение ее влаги у него на спине и горячий шепот на ушко- непередаваемо! А она даже не сознавала этого. Почувствовав какое-то напряжение внизу живота, она просто наклонилась еще чуть-чуть, и тело, раскачивающиеся в ритме с кентавром, подарило ей оргазм- внезапный, оттого чуть болезненный и неудовлетворяющее короткий. Она вскрикнула, вцепилась ему в гриву, скорее от неожиданности, но это помогло ей не упасть: так закружилась голова… Она привстала на нем и поцеловала его в губы, с трудом держа равновесие. … Драко разглядывал свой камушек. Как же так произошло, что он без него просто не может? Ему важно, чтобы он был постоянно с ним, ему важно постоянно его целовать, и не одними губами- он почти засовывает его в рот, посасывая, зализывая, втягивая в себя. Он боится поцарапать его зубами, только это останавливает его оттого, чтобы не положить на язык и не перекатывать во рту как слова стиха или как карамельку. Он любит после поцелуя медленно отделить его ото рта, чтобы чуть загнулась нижняя губы, вести по подбородку, оставляя влажный след, спуститься по шее вниз. Он приходил с учебы, кидался к тумбочке, доставал Морион и целовал так, как если бы целовал девушку, согласия которой он добивался лет пять… Его только беспокоило, чувствует ли камушек что-нибудь? Сердце подсказывало ему, что чувствует. … Сестры Патил смотрелись друг в друга как зеркало. Идентичные во всем и абсолютно с разными судьбами. Почему Падма оказалась на Когтевране? Им не давало покоя их различия. Им хотелось то уничтожить его, то усилить. Им хотелось то одновременно если различий, то тогда одна красилась в блондинку, а другая в синий, а если схожести- надевали даже одинаковое белье, то не одновременно, и тогда они сильно ссорились. Они никогда не путали окружающих специально, как близнецы Уизли, но уроками они иногда могли махнуться. Даже не иногда, а систематически, и факультативы у них были разные, что позволяло им изучать относительно сносно большее количество предметов, большее даже Гермиониных, которая давно училась по обычному расписанию. Они менялись парнями, не находя в этом ничего зазорного, и одновременно достигли понимания, что парни им надоели, что им гораздо интереснее вдвоем. Благодаря своему различию они ухитрились быть непредсказуемыми для самих себя. Они никогда не знали, где они столкнуться друг с дружкой, иногда они намеренно не виделись целыми днями, ожидая случайной встречи, и тогда они тащились в какой-то закоулок, быстро обмениваясь поцелуями и новостями. Падма, более нетерпеливая, успевала залезть под мантию близняшки, ловко разглаживая все складочки, разминая бугорочки. Парвати только и оставалось, что зажать рот рукавом, чтобы никто их не услышал. Зато сама она могла подшутить: подарить сестре трусики с вибрацией, да так, чтобы она надела их именно в тот день, когда будет опаздывать, чтобы не успела сообразить, что к чему… Радужный поток действительно подарил им полную свободу. Теперь девушки могли не ограничиваться петтингом и поцелуями. Они долго разглядывали друг друга, прежде чем решились перейти к активным действиям. С молчаливого согласия каждой, они разделись, синхронно, как перед зеркалом. Протянули руки: Парвати- левую, а Падма- правую. Пальцы сцепились, заключая какой-то интимный договор. -Я люблю тебя, Падма. -Я люблю тебя, Парвати. Прохладные губы соприкасаются как в первый раз. И синхрон нарушается: Падма ведет свою линию, разрезая Парвати вертикально поцелуем. Парвати выскальзывает змеей, обвивается вокруг Падмы и целует в затылок. Падма прогибается и кусает за торчащий сквозь одежду сосок. Парвати зарывается носом в подмышку Падмы. Со стороны казалось, будто они танцуют. Когда губы Падмы робко захватили нежную плоть близняшки, они вскрикнули обе, чуть раньше, от наслаждения и ужаса Парвати, от нежности и ответной страсти следом Падма, и произошло чудо: их вскрики не умолкли, а зависли в воздухе, резонируя с тишиной. И следующие вскрики, стоны, вопли мольбы, шепот благодарности: все это продолжало звучать, словно на ниточку нанизываясь на первые стоны. И по замку полилась чудесная песня… Отзвучавшая от каждой стены, очаровавшая каждого. Но никто никогда не узнает, кто был автором этой песни. … Кровавый Барон в очередной раз подлетел к Елене Когтевран. Неясно, о чем и как они говорили, но под песню сестер Патил она вдруг подставила ему свои губы. Он запятнал их своей кровью, которая прежде была ее кровью, и случилось чудо — они постепенно стали расти и растворяться, оба одновременно, заполняя друг друга. И это было самое сладкое соитие и самая безграничная власть одного существа над другим. И на пике наслаждения они оба исчезли навсегда- смерть не пугала их. Те, кто умеют любить — непременно смертны. А они теперь умели… и простили друг друга. Так два привидения обрели свободу. … Гермиона очнулась в тесноте своего читательского зала. Она лежала в кресле, в книгах, одна, которая ее погрузила в чувственный бред, была плотно прижата к груди. А рука обнаружилась между ног, где все горело, будто она действительно была сразу с двумя. И тут она ахнула от ужаса: перед ней стоял Северус Снегг. Она заметила, что ее рука все еще продолжает двигаться там, она ахнула, но не могла остановиться, потому что оргазм был так близко! И она кончила на глазах сурового профессора. Он молча набросил на нее ее же мантию. Она не знала, как ей извиниться, что сказать… Вот бы провалиться сквозь землю! -Да успокойтесь вы, мисс Грейнджер, -настолько снисходительно звучит его голос, что хочется плакать.- Не думаю, что вас бы повергло в шок, увидь вы спаривающихся нюхеров. Так что ничего страшного не произошло. А это совсем оскорбительно! Он не просто не возбужден, он находит ее асексуальной, как существо из другого вида… Но она только что была с Аидом. Кто может унизить любовницу Бога? Зашипев, Гермиона обращается в химеру, у нее тело женщины, длинный рыбий хвост, голова птицы, с острым клювом и хищными глазами. И Северус ошеломленно замирает. Она очаровала его, он не может даже вытащить палочку. Гермиона обвивает его хвостом, укладывая на себя, тот не сопротивляется- ее чары лишили его этой возможности. Надо же, он возбужден! Она раздвигает ноги, демонстрируя самые потаенные уголки. Северусу не хочется на это смотреть, но почему-то он не может отвести глаз. Хвостом она приподнимает его мантию, обнажает пах, легонько сжимает вставший член. Ее хвост касается истекающей влагой головки, надавливает на нее. Северус понимает, то, на что указывал ему радужный поток, что он старательно игнорировал без особого труда, было реальностью — какая-то часть его сущности была в другом мире и с этой девушкой. А раз так, смысл рефлексировать сейчас? И он жадно тянется к ее телу, хвост, клюв и прочие милые детали его не смущают: в самом деле, чего он только не видел? Гермиона расслабляется и становится сама собой. Как она его любила! И мечтать не могла! Она не могла. А любовница Бога имеет права вожделеть лучшего из мужчин. И она с блаженством и бесстыдством вращает бедрами, даря им обоим чувственное удовольствие. … Драко решается. Он обнажен, лежит один в своей кровати, задернутой пологом и заклинаниями. Морион с ним. Драко волнуется, но он не может ждать больше. Это сильнее его. Почти бездумно водит он по телу своим камушком. Собственная слюна на коже — след поцелуев с камнем. Мурашки, от которых понимаются все волоски на теле. Губами он снова и снова касается Мориона, то он водит по ним самым его кончиком, в котором сходятся 6 граней, то обхватывает основание. И снова щекочет свое тело, уделяя особое внимание сгибам рук и ног, плечам… Ему нравится сдаваться самому себе, своему желанию. А Морион направляет его вовсю будто сам. И уже намекает на то, что Малфой и сам хочет — Морион кружится на его ягодицах, все ближе и ближе подовигаясь к анусу. Как же здорово! Он берет свой камушек, подносит к губам, но уже не целует, а что-то ласково шепчет, любовно вглядываясь во тьму. Язычком позволяет себе коснуться скола у бокового нароста Мориона. Ему так и чудиться, что камень дрожит от возбуждения. Что ж, пора, раз они оба так хотят этого. Огладив камушек большим пальцем, он торопливо смачивает его слюной и заводит руку за спину. Осторожнее… Неспешно он подготавливает себя к вторжению, касаясь острием Мориона всех лучей звездочки. Легонько насадился, буквально на сантиметр, повертел его там и вышел. Сколько волн удовольствия! Как будто… Даже не знаешь, с чем сравнить. Он удовлетворенно облизывает губы, снова насаживаясь, немного глубже. И теперь достает камушек совсем неохотно. Гладит, целует. -Морион. ты… ты моя любовь. Как же я хочу тебя. Господи, меня соблазнил камень! Так соблазни еще, еще, — снова и снова он вводит его в себя, уже вместе с двумя пальцами, придерживающими его, чтобы не потерять там. Грани восхитительно соприкасаются со стенками ануса, а ощущение близости просто накрывает, как лавина, как цунами, как… Драко кричит невнятное «как…» … -Пожалуйста, пусть у нас все это будет сегодня, — просит Полумна. Он правда нужен ей, весь, рядом и внутри. -Пусть. Только кентавры делают это не как люди. -Научи меня… И она встает около какой-то березы. Она расплетает волосы, завешивая свои ленточки и амулеты среди листвы дерева. Сбрасывает платье, рвет его, зарывая между корней. Обнаженная, садится на корточки и ждет. Флоренц обнажен, и сейчас отчетливо видно то, что обычно куда-то прячется на его теле. С нечеловеческим криком он пробегает вокруг дерева несколько раз, но это не выглядит смешно, скорее величественно. Затем он встает напротив Полумны. Она подает ему заранее приготовленный лук и смирно встает к дереву. В нее летят стрелы. Береза тонкая, но стрелам находится место- над головой ровно три стрелы, столько же- между ног, и по одной попадает в бока березы. Полумна вынимает каждую, это не просто сделать, они вошли глубоко в кору, но она справляется без магии. Коленопреклоненная, вручает стрелы Флоренцу, ложится перед ним на спину. Но он подхватывает ее, невесомую, трется об нее вставшим членом, подходит к дереву, и как стрелу вонзает в ствол березы спиной, одновременно проникая в нее. Она девственница, но он должен сделать это резко, пусть больно, но зато, так быстрее, считается у кентавров. Полумна чуть не плачет от боли, обмякает… но боль вскоре утихает, оставляя место наслаждению и радости принятия. -Флоренц. Моя Луна! — шепчет она, ухватившись за его крепкие плечи. Он очень нежен для кентавра. Он сознает, что перед ним более хрупкая человеческая женщина, и потому, нечеловечески-медленно он любит ее. Потом, обнаженную он ведет ее в замок, надеясь, что их все же никто не встретит. Что ж, таков обычай, если девушка после соития не пройдет обнаженной по белу свету, то не смеет считаться его женой. А он хочет, чтобы она была его женой. … Белая Королева в момент оргазма все же сжала его тисками, но это было чудовищно приятно и безвредно. Рон обмяк на ней, целуя быстро, будто птичка, склевывающая зернышки. И тут он заметил. После оргазма ее лицо немного смягчилось и было уже не настолько белым. Потом он узнает, что если бы она осталась неудовлетворенна, то убила бы его. Потом он узнает, что каждый оргазм возвращает ей немного того, что было прежде, а прежде она была обычной смертной женщиной. Стоит ли говорить, что он станет приходить к ней очень часто, не боясь уже ни холода, ни смерти, на случай, если он окажется плохим любовником? А пока, он рад видеть, что ее лицо чуть-чуть поменялось. Он рад, что у них был потрясающий секс, она кажется ему чудом. Он целует ее и уходит, еще даже не зная, даст ли она ему уйти, и придет ли он снова… … Самая удивительная история произошла с Невиллом. Каким-то образом он понял, что влюблен. Ну, обычно это несложно, у тебя поднимается настроение, колотится сердце, приятное ощущение в животе, никто не нужен, кроме объекта растущего чувства, но и никто не бесит. Но он не мог понять, кто ему нужен? Почему-то, больше всего ему хотелось бродить в одиночестве по замку… отодвигать кирпичики, оставляя в них какие-то секретики, игрушки из Зонко, самодельные талисманчики, красивые камушки, шкатулки с фейерверками, которые могли искрить сквозь стены… А на стенах он писал стихи, невесть откуда, как и у всякого хорошего влюбленного, берущиеся у него в голове… ему стало приятно убирать пустые комнаты, неизменно находившиеся в замке, украшать их, ленточками, клетками с канарейками, бесконечным многообразием растений. Замок просто радовал его. Такое чувство, будто он с ним общался и оставлял свои подарки: то ему удавалось примерить доспехи, и благодаря им научиться владеть копьем (руки в доспехах сами собой делали какие-то странные движения, как при фехтовании и метании копья), то ему доводилось побывать, где он еще не был и найти там какой-то старинный артефакт… А растения! Где он шел, там прорастала трава. Преподаватели сначала ничего не замечали, потом ругались, а потом перестали обращать внимания. Эта магия Хогвартса просто никому не была еще известна. А Невилл… вы представьте, что ваши ноги касаются плит и паркета бог знает скольколетней давности, паркет поскрипывает, так по-теплому, а плиты гулко отстукиваются… А потом, буквально из твоего следы прорастает трава… Это же… прекрасно?! Невилл смотрел в эти окна, и видел мир, но не так, как он видел его, находясь на улице или в другом месте. Ему казалось, будто он видел глазами замка. А если заглянуть в окна снаружи- будто смотришь в чью-то чужую душу. Он знает, он оббежал весь первый этаж, заглядывая в окна, и даже научился держаться на метле, чтобы иметь возможность заглянуть в душу и других этажей. Он перестал быть неловким, спотыкаться, опаздывать… А сколько было мелких удовольствий, когда он неизменно садился в самое удобное кресло, или вовремя оказывался в самом интересном месте? Совпадение? Радовало многое… Когда он стоял в душе, было ощущение, будто горячие струи ласкают его намеренно. А если еще обнять себя, или притянуть их к себе руками… тебя просто обнимает человек из воды. Что за невероятное чувство! И Невилл был счастлив. Постепенно до него доходит, в кого он влюблен, и понимает, что они крутят роман довольно давно. И все встает на свои места. Он больше не боится ночью оказаться в самых жутких закоулках замка, скорее, это приводит его в трепет, как первые свидания, когда и робость и нетерпение смешиваются, заостряя влюбленность… И он поет замку песни, особенно ему это нравится делать забравшись на какую-нибудь высокую башню. Это волшебство! … Панси, реалист и прагматик. Уж она-то точно не мечтала о зеркале Еиналеж. И поэтому нашла его. Зеркало показало ей, конечно, Малфоя. Она увидела его в образе русала. Она, как и положено человеку практичному, не стала торчать безвылазно перед древней стекляшкой, а кинулась к озеру. И совершилось чудо- она нашла там свой эквивалент Малфоя. И если того Драко всегда соблазняла она, и всегда безуспешно, то теперь ее уволокли на дно страсти почти насильно. И на дно в прямом смысле, но она выплыла. Потом они устраивали свои заплывы частенько. Примечательно, что под водой все такое скользкое, а чешуя царапается. Панси обожает тереться о нее боками… А член у русала мало похож на человеческий, он гораздо мягче и изогнутей, а еще у него много-много пупырышек. Панси это жутко нравится… А может, у нее просто нехватка кислорода. Во всяком случае, Драко бы оскорбился, увидев того, с кем его сочли схожим. … Драко уснул, сжимая в руке Морион. Секс с камнем превзошел все его ожидания. Он просто заново открыл самого себя и свои смыслы. Как ярко он кончил! Как долго они потом целовались… Ну вот, уже они целовались, а не он целовал камень… Пусть так. Драко уснул, сжимая в руке Морион, а проснулся с Гарри Поттером. На Поттера он, разумеется, разозлился, решил, что все это было розыгрышем, а то, что Поттер- чеснуля и стесняшка в этом отношении, Драко не волновало. И Поттеру пришлось почаще превращаться в Мориона, потому что против камня Малфой устоять совсем не мог. Когда Поттер становился сам с собой, Драко демонстративно отворачивался и храпел. И настала пора обижаться Поттеру… … -Минерва, послушай меня. Ты ведь знаешь, что смерти нет? И что ничего не вернуть? Не убивайся так. Я-то с тобой. Пусть портрет. Но все же я. Другого нет, может быть, и не было. -Я знаю, Альбус. Я знаю. Может быть, она не сокрушалась бы так, если бы хоть на миг верила в возможность их встречи в вечности. Но все же, после таких разговоров ей становилось легче. Ей повезло дожить до того момента, когда маги придумали фокус, что если нарисовать себя на портрете другого человека, а кто-то третий напишет о вас историю, то вы будете вместе, хоть где-то, хоть в какой-то, но вечности. И Минерва научилась рисовать. В магии нет полумер, рисовать пришлось идеально. Но для такой перфекционистки как она это не составило проблемы. А историю о них написал Снегг- кому еще можно было доверить такое важное и личное дело? … Кстати, о Снегге. Меньше всего ему хотелось объясняться с Гермионой, да и той не хотелось говорить о произошедшем. Единственное, что она позволила упомянуть, что раз уж он стал свидетелем происходящего здесь, то должен знать, что он был с ней и Там. Это не ее бредни, а древняя магия. Северус оказался чудовищным моралистом, раз уж он переспал с девушкой дважды, он счел своим долгом сделать ей предложение. В тайне надеялся, что она откажется, а еще больше в тайне, ему хотелось, чтобы она согласилась: отказ бы уязвил его самолюбие, да и надоела холостяцкая жизнь. Гермиона согласилась. Ее вел радужный поток. И пусть он вел ее в чудовищную тьму, ей плевать! … Сивилла убедилась в том, что она крутой прорицатель. Драко и Гарри наконец помирились: Драко не смог выносить вида дующегося Поттера, да еще и не обращающегося в камень. … А Невилл… Он шел по коридору замка, где каждый поворот обещал ему головокружительный эмоциональный всплеск, а каждая фреска будто осыпала его горячими поцелуями. И тут это произошло. На рассвете, неподалеку аж от кабинета директора… Кирпичики вылетели из стен и начали кружиться около него, потираясь о пах, оглаживая крепкие ноги. Невилл пытался от них ускользнуть сначала, но поняв, что они не опасны, расслабился. Они постукивали, похлопывали, гладили, нажимали, и от их беспорядочного действа дух захватывало! Не было никакой возможности остановить этот хаос! И не хотелось- возбуждение раскатывалось по всему телу. Невилл торжествующе вскинул руки вверх, подставляясь под ласку любимого Замка… И это стало случаться часто. У него было и с лесенками, которые зависали в воздухе, а потом перекидывались ступеньками, что ощущение опасности, доверия замку, вибраций от их движения, что все это заводило, и он тянулся рукой под мантию, а в руке неизменно оказывалось что-то интересное- подарок Хогвартса. А Гремучая Ива? Она умела разростаться по собственному желанию, и, хотя ее возможности были не безграничны, она смогла нарастить из всего тела одну ветвь, чтоб проникнуть в башню Гриффиндора и вытянуть Невилла прямо из постели. А там колечками навертывала тончайшие ветки и молодые побеги вокруг его члена, а плотными и сучковатыми забиралась в него. Она могла то толкаться, то ввинчиваться, то пробираться змеей, то- тысячей тонких и беглых пальцев. Она могла то толкаться, то ввинчиваться, то пробираться змеей, то- тысячей тонких и беглых пальцев. Но особенно Невиллу понравилось стоять посреди большого зала, под этим чудесным потолком. и чтобы никого не было рядом, только привидения иногда пролетали сквозь него (Хогвартс мог это устроить для него)… Стоять так и слушать дыхание Хогвартса… От переизбытка чувств он мог даже упасть на пол и целовать его, целовать… Они определенно были счастливой парой. Постепенно баланс сил восстановился (возможно, засчет падения, в некотором роде, отдельных созданий), но существа Хогвартса не захотели преодолевать то, что у них наладилось. Их устроило обретение нужной тьмы в самих себе… А жизнь напоминала яркую радугу… И все это было чудовищно правильно!