Петербуржский ангел.

       Никто судьбы не знает наперед, но если счастье превратилось в муку, всегда надежда простирает руку, когда начнешь вести печалям счет… Снег за окном, в доме тишина, плохая тишина, неспокойная, тревожная, давящая. Снег за окном летит и кружится, засыпая все вокруг прекрасными и мертвыми снежинками. Они, как люди, их миллионы и кажется, что все они вместе, но это не так - каждая умирает в одиночестве… Анна поежилась, плотнее закутавшись в накинутый на плечи плед, напряженно вглядывалась в темную круговерть за окном. Мысли текли медленно и натужно, как во сне. После встречи нового, 1890 года легче не стало, а казалось, что что-то изменится. Но волшебства не случилось. Уныние всё больше овладевало душой и все меньше хотелось жить. Визиты Антона Андреевича, полицмейстера и всех других, начали раздражать, их сочувствующие выражения лиц, обращение, как с больной поначалу раздражали, потом не стало и этого. Стало все равно. И они перестали приходить, справляясь о её состоянии у родных. Недавно опять заходил Александр Францевич, говорил общие фразы, вздыхал и похлопывал по руке. Потом ушел разговаривать с родителями. Анна слышала разговор: — Я снова повторю, дорогие мои, это само по себе не пройдет. Я, конечно, выпишу капли и посмотрю, что можно еще сделать с медицинской точки зрения но... дело не в медицине. После такого потрясения, учитывая тонкую натуру Анны Викторовны, следовало ожидать такой реакции. Было мнимое улучшение, держалось оно исключительно на силе воли и любви к вам, но силы душевные не безграничны. Я надеялся на изменения, но я ошибся, вы сами видите - становится только хуже. Повторю снова и снова - ей надо сменить обстановку, здесь все и всё ей напоминает о травме. Прогулки, знакомые, друзья- всё. И даже вы. Подумайте над моими словами. Я еще вернусь днями, а сейчас позвольте откланяться. Крепитесь. И доктор, удрученный своими невеселыми думами удалился.Анне было жаль его, но жаль где-то далеко, за порогом поверхностных мыслей, не дающих покоя, ни днем, ни ночью, никогда. Где ты... где... дай мне знак, хоть крохотную надежду… И родителей было жаль. Она стойко держалась все праздничные дни, но видела, как им больно за нее и как они стараются изо всех сил помочь ей. Первое время ей удавалось их обманывать, она выходила к гостям ( мама стала чаще звать гостей), говорила, даже улыбалась, но потом стала противна сама себе. Ничего не происходило - ни новостей, ни писем, ничего. В конце концов, она перестала общаться с прежними знакомыми, выходить в город и попросила мать не устраивать больше званых вечеров, ибо все было невыносимо. Люди напоминали о нём, город, каждая его улица, все вокруг. Она устала от всего этого, и уже не было сил бежать, искать, надеяться.... Утро было морозным. Анна умылась, оделась. Взглянула на себя в зеркало. На нее смотрело совсем другое лицо, не то, какой она помнила себя прежде, до того, как... По календарю прошло совсем немного дней, но казалось, что прошли годы. Анна вгляделась в свое отражение и произнесла то, что произносила все эти дни каждое утро, как ритуал, как молитву - Где ты? Дай мне знак, прошу тебя... Я не могу так больше жить, это невыносимо... Она продолжала безмолвно вглядываться в зеркало, затаив дыхание. В этот момент что-то изменилось - как будто лучик солнца - яркого, летнего солнца, упал на зеркальную поверхность, она слегка затуманилась и вскоре, сквозь туманность, проступили очертания большого города - огромная, широкая река, каменная набережная, мост. По мосту быстро, почти бегом шел человек, было что-то очень знакомое в его облике. Анна изумленно приблизилась к зеркалу и вдруг увидела только свои удивленно распахнутые глаза. Она обернулась к окну - начинался новый, серый день, снова пошел снег, засыпая все кругом. Анна еще не успела осознать того, что произошло, как раздался осторожный стук в дверь. — Входи, папа, я уже давно встала, - отозвалась на стук Анна. Дверь отворилась, и вошел Виктор Иванович. — Доброе утро, Анюта, как ты, милая?- спросил он, подошел, и обнял её за плечи. — Все нормально, папа, не волнуйтесь... Смотрите, какой снег, снова снег... Пойдемте завтракать? Он странно посмотрел на нее и улыбнулся настороженно. — Пойдем, мама ждет. Прасковья твоих любимых пирожных напекла. Спускаясь вслед за отцом по лестнице, Анна подумала: «Бедные мои, как же вы настрадались из-за меня…». Анна удивилась этой мысли - до сего дня некоторое время такие мысли её не посещали, разум словно замкнулся на трех эмоциях - горе, отчаянье и тоска. «Сегодня что-то изменилось», - сделала вывод Анна. Увиденное (или примерещившееся) в зеркале не давало ей покоя. Что это? Знак? Или плод больного воображения? Ответов не было. «Если бы дядюшка был здесь… Как досадно, что его нет», - подумала Анна и почувствовала беспокойство. Это тоже было внове. Прислушиваясь к новым ощущениям в себе, вслушиваясь в себя, как выздоравливающий больной после тяжелой болезни, впервые не испытывающий боли, Анна вошла в столовую. За столом, с напряженной улыбкой, сидела Мария Тимофеевна. При появлении мужа и дочери она быстро поднялась из-за стола и засуетилась, перекладывая столовые приборы. Не глядя на них, она беспрерывно говорила. — Ах, вот и вы, милые мои. Давайте же завтракать, у нас тут столько вкусностей наготовлено. Аннушка, тебе чаю или кофе? С молоком или черный? Казалось, она не могла прекратить говорить, ибо тогда, по её мнению, случится что-то плохое. Анна снова ощутила укол совести, глядя на мать, нервно суетящуюся у стола и беспрерывно говорящую всякую чепуху, подошла ближе, положила руку на плечо матери: — Мамочка, сядь, не волнуйся, я сама налью. И тебе, и себе, и папе. Мать стремительно обернулась, внимательно вглядываясь в лицо Анны, губы её дрогнули и она проговорила: — Да, конечно, Анечка. Она опустилась на стул , продолжая непрерывно наблюдать за тем, как Анна хлопочет над чашками. Наконец все уселись, как в старые добрые времена, только напряженная пауза повисла в воздухе - никто не осмеливался заговорить первым. Гнетущее молчание прервало появление лакея. — Почта, Виктор Иванович. Отец обрадовался почте, как подарку. — Давай, любезный, что у нас тут нынче...Тааак, газета. Но это чуть позже. И письма. Маша, тебе от Олимпиады послание, - бодро начал Виктор Иванович и протянул Марии Тимофеевне конверт. — Так... Далее - мне из суда, опять из суда, и снова из суда, - веселился Виктор Иванович. Как человек, лучше понимающий свою дочь, он почувствовал перемену в состоянии Анны и немного боялся радоваться, но и безучастным быть не умел. Взяв в руки последний конверт, он внезапно умолк, глядя на него со странным выражением. Анна и Мария Тимофеевна произнесли одновременно: — Что там? Затем Мария Тимофеевна взволнованно продолжила: — Что там, Витя, что-то плохое? От кого это? Ну, говори же уже! Анна смотрела на конверт. Дорогая бумага, сургучная печать. Господи, что это? Неужели... Нет, не может быть, я бы знала... или нет... В ушах зашумело, сердце, казалось, стучало где-то в горле, стало трудно дышать. Потом все внезапно потемнело, и Анна провалилась в серую пустоту. Снова метель. Снег кружится, закручиваясь в красивые, большие и маленькие снежные вихри, снова распадаясь и снова собираясь, ласково омывая дома, вдоль каменной набережной огромной реки. Из-за непогоды тускло светят фонари перед мостом. По мосту идет человек, почти бежит, все ближе и ближе. Высокая, знакомая фигура, лица не разглядеть... и голос, такой знакомый голос: — Анна Викторовна, наконец-то Вы решились! Скоро Вы будете здесь, простите меня...Я хотел быть Вам другом, хотел защитить Вас. Но я клянусь, я помогу Вам, клянусь... — Кто Вы? - спрашивает Анна, но звука своего голоса не слышит и, видимо, поэтому человек не слышит её тоже. «Кто вы?» - пытается она произнести вслух, но ничего не происходит. Снег начинает идти стеной, ветер сбивает с ног, бросая в лицо пригоршни холодной снежной крупы - не видно уже ни человека, ни моста, ни фонарей. Снова голос, вернее голоса, они зовут её: — Анна, Анна! Господи, да что же это, где же Александр Францевич? Это мама, узнает Анна. «Мама», - пытается произнести Анна, но ничего не выходит. Страх охватывает её. - Что со мной, где я... Чья-то прохладная рука берет её за запястье. — Пульс нестабильный, но не критичный. Сейчас я дам ей лекарство и пропишу еще. Обморок был слишком глубоким... Так, ну давайте, голубушка, выпейте это. Кто-то приподнимает ей голову и вливает в рот лекарство. Анна морщится, вкус отвратительный, но тот, кто поит её, восклицает: — Вот, хорошо! Она реагирует, скоро придет в себя, сейчас её нужен только покой. Выйдем ненадолго, нам надо обсудить дальнейшие действия. В голове уже не стучит так громко и в груди тоже не жжет. Видимо, сознание возвращается. Анна услышала, как люди вышли из спальни, тихонько прикрыли дверь, и она умиротворенно забылась спокойным сном без сновидений. Она не заметила, как проснулась. Просто пришли мысли. Что-то произошло со мной, что?.. Какое-то время Анна лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к себе. Память услужливо начала возвращать то, что произошло - утро, странное видение в зеркале ( или показалось?), милая мама, почта... Письмо! Анна резко села в постели, закружилась голова. Письмо. Нужно узнать что это, что… Анна осторожно опустила ноги на пол, голова уже перестала кружиться. В груди резко укололо, так, что пришлось схватиться рукой за левый бок и закусить губу. Ничего, отпустило. Только ноет, но это уже не важно. Всунула ноги в домашние туфли, передумала. Осторожно встала, накинула плед и босиком выскользнула за дверь. Тихо ступая босыми ногами по лестничным ступеням, Анна спустилась вниз. Отсюда было прекрасно слышно, о чем беседуют родители, хотя говорили они тихо. Анна подошла поближе и увидела их издалека. Мама сидела за столом в столовой, а папа, как обычно он это делал при сильном волнении, нервно выхаживал от стола к окну и обратно. — Маша, пойми, он прав, просто так это добром не кончится, ей нужна перемена места. Он не договорил, поскольку Мария Тимофеевна перебила: — Хорошо, Витя, я согласна, я понимаю, хоть это и нелегко, давай поедем к морю, на воды, я даже согласна ехать к Петру в Париж, куда угодно. — Нет, Маша, не поедем мы к морю, а уж тем более к Петру, неужели ты не понимаешь, что это все равно не поможет? Отец снова прошелся от стола к окну и, глядя на улицу, сказал после долгой паузы: — Я имел дерзость написать Варфоломееву. Мария Тимофеевна ахнула и прижала пальцы к губам, глядя на мужа с ужасом, но он продолжил: — Да, я написал, - повысил он голос. —У меня не было другого выхода - так поступил бы всякий нормальный отец в моем положении! Виктор Иванович подошел к жене и обнял ее за плечи: — Пойми, Маша, Анна нигде не будет счастлива, пока эта история не закончится так или иначе. Она особенная, наша дочь, и она однолюбка. Он наклонился и, взглянув жене в лицо, с улыбкой добавил: — И ведь есть в кого! Мария Тимофеевна отшатнулась, вскочила со стула и воскликнула: — Ты еще шутишь? Ты можешь шутить сейчас? Сейчас? Она тяжело опустилась на стул, закрыла лицо руками и плечи ее стали вздрагивать. «Плачет», - подумала Анна, и хотела было уже подойти к матери, обнять и утешить, но не успела. Та, отняв руки от лица, с жутким спокойствием произнесла: — Ты хочешь убить нашу дочь? Виктор Иванович подтянул соседний стул, сел рядом и снова обнял ее: — Ну что ты говоришь такое, Маша, господь с тобой. Я хочу, чтобы Анна пришла в себя. Она, наверное, уже не будет прежней Анютой никогда, но мы с тобой должны помочь ей. Наступила тишина. После долгой паузы Мария Тимофеевна спросила спокойным голосом: — Что в этом письме, Витя? И не удержавшись, укорила -ты даже не посоветовался со мной … Это жестоко. — Прости, родная, но я знал, какую реакцию у тебя вызовет моя идея. Это все от опасения, не от недоверия, поверь мне. Мария Тимофеевна повернулась к мужу и, положив руки ему на плечи, сказала: — А что мы будем делать ,если он мертв, ты думал об этом? Если она узнает об этом без нас? Что будет тогда? Виктор Иванович побарабанил пальцами по столу, помолчал и заговорил снова: — Варфоломеев уверил меня, что возьмет на себя заботы о безопасности Анны, ему можно доверять. Кому еще мы можем доверить нашу Анну, если не ему…Что касается Штольмана…Пока никаких новостей нет, или Варфоломеев не счел нужным сообщить о них мне. Виктор Иванович снова замолчал, затем, словно пловец перед прыжком, набрал в грудь воздуха и произнес: — Еще я написал Софье Андреевне… Мария Тимофеевна, до сей поры внимательно и спокойно слушавшая мужа, встрепенулась, и хотела было что-то сказать, но Виктор Иванович успел раньше: — Не надо, Маша, и ты сама знаешь, что ты не права, теперь знаешь. У Софьи Анне будет лучше всего, она всегда любила нашу девочку и, что немаловажно, понимала ее и принимала такой, какая она есть. Пожелавшая что-то возразить Мария Тимофеевна так и не произнесла ни звука. « Как странно, - подумала Анна. - Тайны моей семьи…что это, о чем они?» Ноги на ледяном полу страшно замерзли, и Анна пожалела, что вышла босиком. Не схватить бы простуду, только не сейчас. Анна удивилась самой себе - в последнее время о себе она думала меньше всего. Тем временем разговор в столовой продолжился. — Софья готова принять Анну у себя и даже рада всему этому, что весьма благородно с ее стороны, учитывая то, как мы с ней обошлись. Она написала, что помнит Анну, любит ее как прежде и готова принять ее в любое время. Вот так, Маша. Поверь, я люблю нашу дочь не меньше чем ты, но я не вижу другого выхода. Штольман жив, я уверен, если бы это было иначе, Анна бы уже знала. Мария Тимофеевна долго смотрела ему в лицо, потом кивнула и произнесла тусклым, надтреснутым голосом: — Хорошо, я согласна…Ты убедил меня. И все же не удержалась и добавила язвительно: — Ты, верно, уже и билет купил ей до Петербурга? — Ну зачем ты так, Маша? - тихо произнес Виктор Иванович. - Я не покупал билета, я даже с Анной еще не говорил, я скажу ей утром. Мария Тимофеевна потерла тонкими пальцами виски, Виктор Иванович обнял ее за плечи: — Пойдем, родная, надо отдохнуть. - Завтра трудный день. Анна, услышав эти слова, отступила к лестнице. Быстро и бесшумно, насколько позволяли замерзшие ноги, дошла до спальни, вошла и заперла за собой дверь. В спальне было тепло и уютно, Анна легла в постель, укуталась одеялом и стала размышлять об услышанном.«Итак, Петербург … Да, папа прав. Милый папа, он всегда понимал меня как никто, но Софья…Кто это? Не могу вспомнить…» Воображение уже рисовало какие-то картины из далекого, детского путешествия, воспоминания были отрывочными и странными. Вот какая-то девочка в белом платьице бежит впереди Анны, иногда она оборачивается и хохочет, милое личико ее сияет, светлые, длинные волосы пронизаны солнцем... Девочка бежит вприпрыжку, волосы взлетают и опадают снова, и порой кажется, что вокруг ее головы красивая золотая корона . «Девочка…Ее звали Лиза, я вспомнила, да. Мы гуляли в парке, видимо дружили… Наверное, дружили, и эта девочка вспоминается не случайно. Это имя - Софья, вызвало это воспоминание. Видимо, позже вспомню что-то еще…Надо расспросить папу. Завтра…не сейчас» И Анна забылась тихим, спокойным сном, сном, каких не было уже давно… Анна проснулась от звука хлопнувшей двери. Где-то внизу слышались оживленные голоса. Она перевела взгляд на окно. Сквозь щель в неплотно задвинутых шторах упрямо пробивался лучик зимнего солнца. Анна осторожно приподнялась в постели, прислушиваясь к своим ощущениям. Как ни странно, она чувствовала себя намного лучше, чем все предыдущие дни, что, учитывая вчерашние события, было весьма необычно. Сколько же я проспала…Получается, что очень долго...Как странно- сон без сновидений, не припомню когда такое вовсе со мной случалось...Пока все еще не суетятся вокруг меня, есть время подумать над тем, что произошло. Итак... Анна закрыла глаза и попыталась восстановить в памяти хронологию вчерашних событий. Город в зеркале, письмо, незнакомец в большом городе, - мысленно произнесла она, и разум мгновенно подсказал ответ. Анна открыла глаза. Боже мой, это один и тот же город и похоже это Петербург. Память мгновенно воскресила картинку из прошлого: Анна и отец, весело беседуя, шагают вдоль набережной... Солнце и ветер и низкие, редкие белоснежные облака над головой, настолько низкие, что кажется, стоит только протянуть руку и можно до них дотронуться. Да, это несомненно Петербург, и тот человек из видения тоже там, только зимой... Это сейчас. Кто же он и почему ему жаль и... мне тоже? Анне стало жутко, нехорошее предчувствие ворохнулось в груди. Она то-ли вздохнула, то-ли всхлипнула и перевела дух. «Надо собраться, нельзя так распускаться, уже достаточно, - приказала себе Анна не слишком уверенно. - Что еще произошло вчера... Разговор родителей...папа договорился о путешествии в Петербург. Софья Андреевна и... Лиза…Не могу вспомнить, но когда-то мы были связаны с этими людьми. Надеюсь, папа все объяснит. Анна решила прервать свои размышления.- Пора одеваться и спускаться вниз, надо быть спокойной... Спокойной. Анна подошла к шкафу для того, чтобы выбрать платье на сегодня. Она бездумно перебирала висящие на плечиках наряды...Пальцы коснулись гладкой, прохладной ткани, она вздрогнула. « В этом платье я была в тот день... В ту ночь в гостинице... Нужно было убрать его», - успела подумать Анна, но было поздно. Всё нахлынуло разом: Нина с оружием в руке в доме князя, сумасшедший адепт сатаны в лаборатории, возвращение в гостиницу, взрыв чувств, эмоций и чувственности, ужасное пробуждение...Кровь в коридоре гостиницы и везде - Яков, Яков, Яков... Анна взяла платье в руки и прижала к лицу... И тут потоком хлынули слезы . Сначала Анна плакала беззвучно, стараясь сдерживать себя, потом не в силах делать этого больше, опустилась на пол, все еще сжимая в руках платье. Слезы текли, не переставая. Анна смахивала их ладошкой, как ребенок, потом закрыла лицо руками и глухо зарыдала. Так она не плакала с самого детства - всхлипывая и размазывая слезы кулачками. На лестнице послышался шорох. «Кто-то из домашних услышал меня»,- все еще всхлипывая, поняла Анна. Она затаилась и постаралась взять себя в руки. Она прислушалась - никаких звуков слышно не было. Видимо, кто-то тихонько спустился вниз. Анна поднялась, подошла к туалетному столику и взглянув на свое отражение, мысленно произнесла: «Да, Анна Викторовна, ничего не скажешь – хороши. Сами сделались ни на что негодной неврастеничкой и сделали неврастениками родителей, изгнали друзей. Живете, как улитка в раковине, упиваясь своим несчастьем. Пора это прекращать. Ведя себя подобным образом, никому не поможешь - ни себе, ни другим. Возьмите себя в руки, Вы нужны родителям, друзьям, Якову...В конце концов, Вы нужны себе». Эта цепочка слов пробудила воспоминание – «Вы нужны вселенной»...Губы Анны дрогнули, и она улыбнулась своему отражению. Все мы нужны вселенной, - прошептала Анна. Как ни странно, ей стало гораздо легче после этих безутешных, но очистительных слез. Вернувшись к шкафу, она выбрала другое платье, оделась, причесалась и решительно направилась к двери. Внезапно взгляд её упал на лежащее на полу платье. Она бережно подняла его, аккуратно сложила и убрала на этажерку, медленно и нежно провела пальцами по складкам, развернулась и вышла из спальни. Голоса в столовой звучали спокойно. Видимо, не ссорятся больше. Анна улыбнулась своей мысли и вошла в столовую. Мать и отец сидели за столом, завтрак был еще не подан, и она удивилась этому обстоятельству- было уже довольно поздно. Увидев её, отец вскочил со стула и быстро подошел. — Как ты? Мы тебя ждем, завтрак не подаем. Виктор Иванович улыбался, но выглядел встревоженным. — Все в порядке, папа. Мамочка, доброе утро! - Анна обняла мать за плечи и, нагнувшись, легонько поцеловала в щеку. Мария Тимофеевна обернулась и протянула руку дочери. — Аннушка, тебе лучше? Милая моя... Анна обняла мать и прошептала ей: — Конечно, родная моя, мне лучше, не волнуйся так. После того, как все успокоились, подали завтрак. В это утро все было как прежде, только разговоров за столом не было - каждый был занят своими мыслями. К концу завтрака стало ясно, что обстановка за столом далека от идеала. Тишина, висящая в столовой, казалась осязаемой - воздух как будто сгустился вокруг. Обстановку разрядил слуга с почтой в руках. — Спасибо, голубчик, - произнес Виктор Иванович, забирая бумаги у него из рук. Начал перебирать конверты, отложил в сторону утреннюю газету. Сцена всем напомнила вчерашний день, обе дамы внимательно следили за манипуляциями Виктора Ивановича. Виктор Иванович взглянул на обеих, вздохнул, и видимо что-то решив для себя, произнес: — Ну что, милые мои, разберем почту? Вот от Петра послания, не одно, а целых два. Одно лично тебе, Анюта. - И он протянул Анне конверт. Она обрадовалась. « Я так ждала письма от дядюшки, но я прочту его позже». — Папа, кажется, ты хотел мне что-то сказать, - обратилась она к отцу. Тот удивленно вскинул брови: — Я? Он запнулся и с усилием произнес: — Да, прости меня за мое малодушие... Так непросто это все,- проворчал он, досадуя на самого себя. — Аннушка, мы вчера говорили с мамой о том письме и о тебе, это письмо от Варфоломеева...И Виктор Иванович кратко изложил суть письма . Анна внимательно слушала, вернее делала вид, что слушала. Признаться в том, что она тайком подслушивала вчера, было стыдно. Голос отца вернул её к реальности. — Ты поживешь у Софьи Андреевны, ты помнишь её, Аня? Она встрепенулась. — Смутно, папа. Помню, что было лето, тепло…и парк помню... и Лизу. Анна подняла глаза - родители изумленно смотрели на нее и одновременно воскликнули: — Лизу??? Потом Виктор Иванович переспросил: — Ты помнишь Лизу? - он со странным выражением лица бросил быстрый взгляд на Марию Тимофеевну - та сидела с побледневшим лицом, создавалось впечатление, что её мутит. — Аня, давай пройдем в мой кабинет, я тебе все объясню...Попытаюсь объяснить. Маме тяжело все это... переживать снова. Он взял Анну за руку и потянул за собой. Она шла следом, недоумевая - почему они так отреагировали на мои слова, что за тайны? Какие события, произошедшие так давно, хранятся в тайне до сих пор... Они вошли в кабинет. Анна любила бывать здесь, в этой большой, светлой комнате с огромными окнами и шкафами, полными книг. Здесь они с папой всегда понимали друг друга. Виктор Иванович усадил Анну в свое кресло, сам же отошел к окну и, как всегда в минуты волнения, начал барабанить пальцами по подоконнику. — Тебе тогда было шесть лет, совсем крошка, когда мы приехали в гости к моей кузине Софье Андреевне и её супругу Аристарху Львовичу Артемьевым. Они тогда снимали дачу под Петербургом и пригласили нас в гости. За четыре года до этого они приезжали к нам, но ты не можешь этого помнить - слишком мала была. Софья очень полюбила тебя тогда. Они приезжали тогда со старшим сыном, Костей, а младшую дочь Лизу оставили в дачном доме под присмотром няни. Девочка подхватила небольшую простуду, и няня должна была привезти её в Затонск, как только девочка поправится. При упоминании имени «Лиза» Анна взволнованно посмотрела на отца и хотела что-то сказать, но он предостерегающе поднял руку: — Не перебивай меня, выслушай. Так вот, оставили её там- ей тогда было пять лет. «Было», - отметила мысленно Анна, и дурное предчувствие начало охватывать сознание. — Они пробыли у нас всего три дня, как из Петербурга пришло известие - Лиза пропала, исчезла. Она уже начала поправляться, и няня вывела её в парк, отвлеклась на пару минут, давая распоряжение о том, какие вещи собрать для отъезда и... девочка пропала бесследно. Виктор Иванович тяжело вздохнул. Замолчал и продолжил спустя некоторое время. — Они, конечно, спешно уехали тогда. Через неделю пришло письмо- Лизу так и не нашли. Софья и Аристарх очень тяжело пережили потерю дочери, Софья...Она такая тонкая, живая натура...и такая трагедия. Они долго приходили в себя. Но прошло время, и боль немного утихла. Ты подросла, и они пригласили нас в гости. На ту самую дачу. Мы, конечно, приехали, ты подружилась с Костей. «Странно, я совершенно этого не помню», - отметила про себя Анна. Отец тем временем продолжал. — А через несколько дней ты, вернувшись с прогулки, на вопрос где ты была и что делала, ответила - с Лизой играла. Все были в ажитации. Мы уверяли Софью и Аристарха в том, что ты никогда не слышала об этой истории. Аристарх обвинял нас в невнимании и даже жестокости…Нда. Отец помолчал. — Ни о каком отдыхе уже и речи не было, но все-таки, в конце концов, мы смогли понять друг друга и решили, что вышло недоразумение. И остались побыть у них еще три дня... В тот злополучный день, после завтрака ты вышла в парк и... исчезла. Мы искали тебя пять часов подряд, заглянули во все закоулки, побывали во всех соседних домах. Искали везде, но тебя нигде не было. В итоге вызвали полицию. Да, да, полицию, повысив голос, - сказал Виктор Иванович, заметив, как Анна изумленно распахнула глаза. — Их пришлось ждать, время тянулось медленно, все были на грани нервного срыва. Темнело, мы начали заправлять фонари для того, чтобы продолжить поиски в темноте, но тут ты появилась на границе парка, чумазая, исцарапанная и испуганная. И ты молчала. Тебя выкупали, переодели, обработали царапины, но ты не произнесла ни звука. Мы уложили тебя в постель и послали записку местному доктору. Все собрались на террасе - спать никто не мог, и все было более-менее нормально… Пока не появилась ты. Мы все были настолько поражены, что никому в голову не пришло подойти к тебе и унести в спальню. Ты быстро подошла к Софье, взяла её за руку и увела в сад. Когда вы вышли, мы услышали, что ты заговорила. Все пребывали в неком оцепенении, а вы уходили все дальше и дальше по центральной аллее. И тогда твоя мама побежала следом и догнала вас. Я последовал за ней. Вы разговаривали о Лизе. «Пойдем, я покажу тебе, где мы играли» - говорила ты, а Софья спрашивала у тебя «Анечка, а какое платьице было на Лизоньке, когда Вы играли?». Видимо, до того, как подошел я, вы обсуждали что-то еще, я так и не смог добиться от Маши, что именно. У твоей матери не выдержали нервы - она устроила грандиозный скандал. При тебе, при всех. Обвинила Софью в том, что «она использует нашего ребенка, но недоглядела за своим» и прочее... Ты знаешь свою мать... На следующий день мы уехали. Отец умолк, продолжая смотреть за окно. Анна сидела, оцепенев, пытаясь уяснить услышанное. «Так значит, это не воспоминания, и Лиза мне не была подругой детства, это совсем другое». Она попыталась вспомнить что-то еще и ей это удалось. В памяти возник пейзаж - деревянный, большой дом с эркером и башенкой, большая терраса. На террасе стоит женщина. Одна. Светлые волосы треплет ветер, бросая пряди на лицо, но женщина не убирает их... она плачет... поднимает руку, как будто хочет махнуть ею на прощание вслед уезжающим, но потом рука бессильно падает, женщина разворачивается и, ссутулив плечи, уходит в дом. Коляска катится все дальше, и вскоре дом исчезает за поворотом. Из воспоминаний её вернул звук голоса Виктора Ивановича. — Анюта, что с тобой? Анна перевела взгляд на отца - он стоял перед ней, опираясь на стол ладонями, и заглядывал ей в лицо. — Все в порядке папа, я вспомнила Софью, вспомнила, как мы уезжали... — Да, ты полдороги ехала, глядя назад, и молчала. Потом мы сели в поезд - ты уснула и даже не проснулась при пересадке. Проснулась ты только дома, мы тогда уже начали беспокоиться, но все обошлось - ты все забыла и стала, как прежде, послушным, веселым бесенком. Отец грустно улыбнулся. «Нужно как-то его подбодрить», - подумала Анна, и улыбнулась в ответ: — Послушным, веселым бесенком? Тебе не кажется, папа, что это две вещи несовместные? Тот расхохотался. — Узнаю нашу прежнюю Аннушку! Сейчас я расскажу тебе о более...Вернее, о менее грустных вещах. — Итак. Билеты на поезд до Петербурга я возьму на любой день, когда ты пожелаешь. Телеграфирую Варфоломееву, и он все устроит. Тебя встретит знакомый тебе человек ...Эту новость я приберег напоследок. - Отец снова улыбнулся. — Уж не знаю, каким образом он попал на службу к Варфоломееву - то-ли на постоянную, то-ли на временную, но так или иначе- он сейчас в Петербурге, и я лично очень этому рад. Видимо, Виктор Иванович запнулся. — Кто-то его порекомендовал. Он быстро взглянул на Анну. В её лице что-то дрогнуло, она мгновенно догадалась, кого имел в виду отец, но решила не подавать вида и бодро произнесла: — Ну кто же это, папа, не томи. — Наш общий друг, - отец сделал паузу и, улыбаясь, объявил торжественно: — Иван Алексеевич Шумский! Он похлопочет о твоем устройстве и о твоей безопасности. Ты как будто не рада, Аннушка?- расстроено спросил Виктор Иванович. Анна не знала, радоваться ей или огорчаться этой новости. Шумский был влюблен в нее, просил дать ему надежду, но она не могла, и честно сказала ему об этом. Неизвестно, догадался ли Иван Алексеевич о причине отказа, вероятно да, учитывая то, что тогда произошло. Как истинно любящий и благородный человек, он тогда сделал все для того, чтобы её спасти... И не он один. Из-за нее он убил человека. Убил. «Боже мой, Иван... Петербург...высшее общество...во что я ввязалась... Но я не могу иначе, мне нужно разыскать Якова, узнать, что с ним. С Иваном или без него - все равно». Анна улыбнулась отцу: — Конечно, я помню Ивана Алексеевича и все, что с ним связано, и буду рада увидеть его снова. — Ну и отлично! - бодро воскликнул Виктор Иванович, но было заметно, что он все же очень обеспокоен, и на душе у него все совсем не «отлично». «Бедный папа, он так переживает. От меня одни проблемы. Чем быстрее я уеду - тем лучше для всех», - подумала Анна, с нежностью глядя на отца. – — Какое сегодня число? - спросила она, повернувшись к окну и глядя на летящий за окном снег. — Что? Число? Двадцать пятое января, если не ошибаюсь. Да, точно,- ответил отец, пристально глядя на нее. — Ты уже решила о дате? Анна размышляла об отъезде. Долго собираться нельзя, но и очень быстро все равно не получится - родителям надо дать время свыкнуться с мыслью о её отъезде. Пожалуй, этого времени достаточно... для всего, решила она, и обернулась к отцу. — Возьми мне билет на первое февраля... Да, так будет хорошо, на московский. — Но Анюта, здесь он проходит в два часа ночи, удобно ли это? — Удобно. Так надо, папа. — Хорошо, как скажешь. Но мы непременно проводим тебя до вокзала. — Конечно папа, непременно, - Анна улыбнулась. — Я пойду собираться. Нужно проверить вещи, докупить что-то, если понадобится. Неизвестно, сколько продлится мой визит...Она ласково потрепала отца по плечу и поцеловала в щеку. — Все, я ушла. — Да, конечно, иди собирайся.- Виктор Иванович взял руки Анны в свои. — Мы любим тебя. Он поцеловал Анну в лоб, как в детстве на ночь, и отпустил её руки. — Иди же. После того, как Анна ушла, Виктор Иванович немного постоял, задумавшись, скрестив на груди руки и покачиваясь с пятки на носок. Потом встрепенулся, провел рукой по волосам, взъерошив их, и вышел из кабинета. *** Ночной перрон Затонска был плотно укутан парами паровозного дыма. Провожающих было совсем мало, что и понятно - мало того, что глухая ночь, так еще и мороз ударил нешуточный. Анна стояла у вагона и сотый раз, уже в пол-уха слушала маменькины советы и наставления. — Анна, ты не слушаешь меня совсем! - возмутилась Мария Тимофеевна. — Конечно слушаю, мама. Я буду писать вам один раз в неделю или чаще, одеваться по погоде и не стану ходить по полу босиком,- улыбнулась она родителям. Отец был молчалив. Все было сказано еще дома. «Переживает», - подумала Анна. — Ничего, все будет хорошо, папа. Я уверена в этом, - сказала она, обняв отца. Анна совершенно не была ни в чем уверена, но папе об этом знать было необязательно. — Мне пора, через две минуты отправляемся, - сказала Анна, и увидела закипающие слезы в маминых глазах. Она обняла обоих родителей, расцеловала их и, повернувшись к двери вагона, вдруг, боковым зрением заметила какое-то движение слева от себя - из клубов дыма на перроне показались две тяжело дышащие фигуры- одна поменьше, другая покрупнее. Анна ахнула, узнав спешащих- Александр Францевич и Антон Андреевич. Оба уже были рядом. — Анна Викторовна, мы узнали, что Вы уезжаете, мы пришли проводить Вас, пожелать доброго пути, - скороговоркой зачастил Антон Андреевич. Тут же вступил и доктор. Взяв Анну под локоть, он доверительно проговорил: — Анна Викторовна, голубушка, если мало ли вдруг...Вы увидите Элис, скажите ей - пусть напишет мне, - доктор смущенно потупился. — Мне так одиноко, она давно не пишет, и Вы вот уезжаете. - Он досадливо нахмурился. — Но я только за, только за, если будет время- черкните старику пару строк...если будут новости...и прочее. Доктор умолк. Анна смотрела на этих двоих, ставших почти родными людей. Обняла их обоих и, севшим от волнения голосом, проговорила: — Спасибо вам. Я обязательно все передам и напишу, если будут новости. Паровоз дал свисток. Анна наспех расцеловала еще раз родителей и вошла в вагон. Удобно устроившись, она взглянула в окно - за окном уже летел перрон, фигуры провожающих смутно различались вдали. Поезд набирал ход.