Важность перемен

      Ацуши не собирался меняться. Довольно гибкая психика позволяла ему безболезненно проходить по всевозможным жизненным злоключениям, которые щедро предоставляла судьба, и не ломаться. На душе тянулся долгий только начавший заживать след от ее острых когтей, но он не корежил, не сгибал к земле — разве что серьезно царапал самооценку, и без того довольно низкую. Но это ведь не смертельно!       Таких обстоятельств было много: приют, пережитые там унижения, острые, болезненные ситуации, которые подтачивали его уже на посту детектива в агентстве, куда привел его Дазай. Все это могло больно ударить, но не заставить измениться. Разве что только становиться лучше, совершенствоваться, закаляться, изучать очередной важный урок на своем пути.       — В тебе есть стержень, Ацуши-кун, — как-то сказал Дазай в ответ на привычные самобичевания своего воспитанника, — и потому я могу назвать тебя перспективным. Потому ты вообще смог тут выжить. В тебя верят твои друзья, а они у тебя есть.       Такие слова льстили, ведь тогда он еще не знал, на что способен.       Настоящее испытание уже поджидало его, свалившись на голову в самом начале пути в лице мрачного, ожесточенного мафиози с фанатично горящими глазами. Настроение его сменялось так часто, высокомерие в мгновение ока уступало место эмоциональной взбешенности. Сперва он желал продать Ацуши, затем — победить, чтобы доказать Дазаю, кто более достоин, затем — убить, чтобы возвыситься в собственных глазах. У Ацуши этот человек вызывал стойкое отторжение. И неудивительно, ведь принципы его словно зеркалили все то, что являлось незыблемым для самого Ацуши.       Бесполезный, негодный, никому не нужный, отвратительный, ненавистный…       Каждое из этих слов он мог применить к Акутагаве. И к себе. Разница лишь в том, что себя Ацуши так и не смог полюбить, а вот к навязанному напарнику все эти эпитеты в какой-то момент сменились на противоположные. Стоило лишь присмотреться, прислушаться, копнуть чуточку глубже и перестать отторгать.       Отличный боец, который не останавливается на месте и учится снова и снова, становится сильнее, не щадя себя. Полезный, невероятно сильный в бою. Порой, совсем редко — тонко, до самой глубины сути понимающий Ацуши, видящий его до странного полно, замечающий больше его самого, помогающий открыть глаза. А вот ненависть… она тлела и тлела привычными угольками, пока вдруг не пришло понимание, что ее он более не испытывает, она затухла давным-давно и стала никому не нужна.       И все же Акутагава сильно задевал, из-за того, что видел больше остальных, мог и бить больнее. Но отношение к нему незаметно изменилось. А как иначе, если Ацуши узнал его ближе, если они научились сражаться в команде, даже не договариваясь, понимая друг друга без слов?       И вот Ацуши наконец признал — он меняется, причем в лучшую сторону, и помогает ему в этом совсем не наставничество Дазая, не ответственность за Кеку, не трудотерапия Куникиды, а резкие, хлесткие и болезненные из-за удивительной меткости слова бывшего врага. Ацуши отвечал тем же и с удивлением наблюдал аналогичную реакцию.       Акутагава помогал ему становиться лучше.       Истина эта, впрочем, была такой абсурдной, что он продолжал ее отрицать.       — Не хочу с ним больше сражаться!       «Потому что я снова испытаю этот восторг абсолютной всесильности, которая возможна только с ним, и потом только об этом и буду думать».       — Не хочу с ним никуда ходить, зачем нужны эти общие задания!       «Потому что когда мы сидим рядом за одним столиком в кафе, изображая друзей, чтобы проследить за очередным преступником, это начинает выглядеть пугающе правильным, и вообще, в будничной жизни Акутагава странный, он кажется домашним и уютным, а это неуместно».       — Не хочу снова его видеть.       «Потому что это глупо, но рядом с ним мне становится хорошо. Потому что моя реакция даже на его взгляд изменилась».       Да, таковой и была первая перемена, случившаяся с Накаджимой Ацуши благодаря его напарнику, мафиози-убийце.       Однако они продолжали работать вместе, и Дазай только понимающе посмеивался, покашливая в кулак и обмениваясь взглядами с Фукузавой. Пока однажды вечером Ацуши не обнаружил, что идет на встречу с Акутагавой совсем не по рабочим делам, а просто потому что выдалось свободное время, а они так и не попробовали миндальное мороженое, хотя говорили об этом…       Уже на следующий день задание, которое они получили, оказалось слишком сложным, и обездвиженный Акутагава не смог справиться с воздействием сразу трех врагов. Черные путы Рашомона привычно окутали тело тигра-оборотня, блеснули острые когти огромных белых лап…       — Не подведи меня, — голос был слабым, едва слышимым, но разделенная способность сильно их сближала, — отдаю его тебе — теперь ты станешь самым сильным эспером не только в Йокогаме, но, возможно, и в мире.       Этот голос был хриплым, усталым, а еще — грустным. Теплые нотки, что в нем звучали, полоснули по сердцу, и Ацуши неверяще обернулся, разыскал его взглядом, хоть это и было опасно — к врагу поворачиваться спиной никак нельзя.       Акутагава?..       Впрочем, уже секунду спустя времени на размышления не было. Уничтожить врага — все остальное потом, все обретет смысл после выполнения главного задания. И проснувшийся дикий тигр, вошедший в резонанс с адским зверем, приступил к делу — поднявшие на них руку эсперы получили по заслугам.       Но Акутагава не выжил. Не хватило времени. Его слова оказались последними.       И Ацуши долго стоял перед ним, не в силах поверить, не принимая этот факт. Опускался на корточки, трогал щеку, брал в ладонь холодные пальцы, а затем в ужасе подскакивал на ноги. Воздух стал тяжелым, время остановилось, разбитыми острыми осколками осыпалось к ногам.       Нет. Нет, не сейчас. Невозможно.       Они не успели слишком многое. У них должно быть это время. Ацуши столько всего сказал бы ему. Акутагава тоже, он сообщил бы ему наконец нечто важное, а не эти глупые слова «станешь самым сильным эспером в мире». Да кому это нужно?! Да какой смысл теперь… во всем?       Кажется, он плакал — нет, рыдал навзрыд, как никогда раньше. А черные ленты Рашомона продолжали опутывать его тело. Наверное, благодаря им Ацуши не мог окончательно поверить в случившееся. Ведь способность продолжала жить, он чувствовал ее, ощущал дремлющего зверя, а через него словно бы и самого Акутагаву, его волю… все, как раньше!       Он словно застыл где-то между жизнью и смертью, там, где существовал сам, и куда отправился его единственный партнер. Он чувствовал тепло собственной крови и могильный холод дышащего внутри зверя. Как два течения, не смешивающиеся, а противоборствующие, и сам стал полем их битвы.       Из бункера, где происходило сражение, его забрал серьезный и обеспокоенный Дазай.       Кажется, тогда случилось то, чего еще не происходило с Ацуши в его жизни — царапина оказалась слишком глубокой, проткнула, проколола, заставив надломиться.       Ацуши понадобилось время. Дазай был уверен, что он снова станет собой через месяц, потом — два, три. Но прошло полгода, а воспитанник оставался все таким же.       Черный плащ, который он больше никогда не снимал и даже порой спал в нем, казалось, изменил его не только внешне.       Внимательный, прилежный, сосредоточенный эспер, уверенный в своих силах, которого отправляли на самые сложные задания и который не очень любил теперь работать в команде, мало походил на прежнего Ацуши. На первый взгляд могло показаться, что он повзрослел и лишился наивного, легкомысленного взгляда на жизнь. Он редко улыбался, пренебрегал развлечениями, на шутки только неестественно кривил губы. Но стоило понаблюдать за ним, как заметно проступал нечеловеческий холод, стывший во взгляде, словах, отношении ко всему. Мелкие радости словно перестали иметь для него значение, а в речи начали подступать горькая ирония и фатализм.       Такой он пугал. С опаской на него смотрели Джуничиро и Рампо, Кека постаралась до него достучаться — не вышло. Дазай молча и печально за ним наблюдал — издалека, прекрасно понимая, что помочь ничем не сможет. В повзрослевшем ученике он все больше видел самого себя. Только реакции у них разнились.        Зато в бою Ацуши теперь был незаменим, словно за него впрямь работали двое — тигр, как раньше, и помогающий ему Рашомон. Движения уверенные и точные, каждый удар достигал цели, а теплые, живые глаза словно потемнели, и теперь выражали часть тех эмоций, которые раньше были присущи лишь его напарнику. Он и впрямь не разочаровал бы Акутагаву — наследием его пользовался в самом лучшем виде.       — Я все сделаю. Я разберусь. Я убью, если нужно. Я не отступлю.       Это ведь его слова, да?       Меняться в эту сторону гибкий, жизнерадостный мальчишка и впрямь не собирался, но вышло иначе. Так Акутагава Рюноске стал главной причиной новых перемен в его личности. Со стороны это выглядело странно. Порой — жутковато, особенно для тех, кто знал прошлого Ацуши. Порой — печально, особенно если речь заходила о человеке, которого уже и в мафии редко вспоминали. Этот новый юноша, которым теперь стал жизнерадостный мальчик, сторонился любой компании, не имел друзей, а потом еще съехал с комнаты, где раньше жил с Кекой, и большую часть своего времени проводил на работе. Кто-то им даже восхищался — решительный, готовый сражаться в любой момент и делающий это с холодной жестокостью, равнодушный, он стал обладать определенным магнетизмом.       Но Ацуши не перерос случившееся. Хуже того — он не смирился. Привязанность к человеку стала для него сильнее любви к себе, которой и так не было.       Ему стало нравиться сражаться. Ведь только активируя Рашомон, он снова ощущал связь с его владельцем. Это странное, жутковатое единение проходило по всему телу привычным холодком, бьющим по нервам, и порой он даже слышал голос его владельца — хриплый, рычащий, каким он бывал во время боя.       «Быстрее! Вот тут нужно бить изо всей силы! Доверься мне, я знаю, как им управлять!»       И Ацуши доверял. На самом деле без таких указаний он не смог бы так быстро совладать с грозным и очень мощным оружием. А когда нужно было контролировать тигра, Рашомоном словно управлял его истинный владелец, помогая, позволяя сохранять статус непобедимого эспера. И они снова сражались вместе — белый тигр и черный дракон. Человек, живущий на земле, и призрак, связанный с ним посредством своей способности.       Ацуши и впрямь жил на грани.       По утрам в зеркале его ожидало все то же бледное, уставшее лицо с потухшими, но спокойными глазами. Он смотрел в отражение и думал, насколько же изменился. Акутагаве, наверное, было бы изначально проще работать с ним таким. А вышло вот так…       Потом, дома, долгими вечерами, лежа в постели в надетом на голое тело плаще, Ацуши ощущал его еще более полно. Казалось, холодная ткань до сих пор сохранила его запах, а в прикосновении ее чудились чужие руки, губы, его близость, словно он не один, словно его обнимают и нежно поглаживают, как ребенка. Способен ли Акутагава на нежность? Безумный вопрос… но Ацуши теперь знал, что да. Пальцы сжимали ткань, ласково гладили, расправляли складку за складкой.       А ночью он видел сны, где грозный мафиози ждал его у выхода из штаба детективного агентства, недовольно ворчал из-за опоздания, но затем угощал лимонадом в голубом стаканчике, и Ацуши, тот, прежний, благодарно улыбался и спрашивал, куда дальше — в парк? В кино? В раменную?..       После этих снов Ацуши как никогда больше походил на себя прежнего. По щекам его текли слезы, которые он редко себе позволял. Партнер не одобрял слабость.       — Может быть, скажешь мне что-нибудь? Может быть, тоже улыбнешься? Может быть, ты хочешь чего-нибудь? Это будет тотчас исполнено.       «Я тебе уже говорил, дурень. Сам ты чего желаешь?»       От этого вопроса Ацуши переворачивался на бок, сгибался пополам и обхватывал себя за колени руками. Его желание было неосуществимо, нереально настолько, что он о нем не думал.       И он уже давно перестал ждать, что что-то изменится, и смирился с переменами в себе.       То, что произошло дальше, было в какой-то мере неизбежным. Слухи о непобедимом эспере не могли не выйти за пределы Японии. На них не могли не обратить внимание те, кто жаждал власти, силы и подчинения. Ацуши и ранее был желанной добычей, теперь же им заинтересовалось еще больше людей.       В их числе оказались последователи Достоевского, прибывшие из холодных краев сурового заснеженного континента. Эспер, уже доставивший достаточно проблем как портовой мафии, так и детективному агентству, и даже остаткам гильдии, улизнул из тюрьмы одним ему лишь известным способом и объединился, а затем и возглавил сильных союзников из родных краев.       Был ли он теперь слабее Ацуши? Если бы им довелось сражаться один-на-один, кто бы одержал победу?       Такому, однако, не суждено было случиться. Ацуши получил приглашение присоединиться к образовавшемуся союзу добровольно.       Удивленный, он читал послание и уже хотел было обратиться к Дазаю, но в конце письма стояли строчки, заставившие его застыть на месте.       «У нас есть эспер, умеющий творить невозможное. Как и твоя, его способность не имеет аналогов в мире. Ему подвластна сама жизнь. Он может отбирать ее у живого и возвращать тому, кто погиб не более, чем год назад. Кажется, для тебя это может оказаться полезным?»       Листок бумаги он не выпускал из рук не один час. Прочитал послание еще раз, еще десяток раз, заучил наизусть последние строчки, слившиеся перед глазами в раскаленные черные ноты, призванные сыграть для него победный марш.       Полезным. Возможность вернуть к жизни того, кто погиб не более года назад.       Ацуши лихорадочно считал месяцы, дни, и наконец понял, что у него осталось всего две недели до годовщины.       Почти год назад не стало прежнего Накаджимы Ацуши.       Нет, год назад он лишился своего партнера.       Год назад погиб Акутагава, передав ему Рашомон с остатками своей личности, которая медленно сводила его с ума сожалениями и терзаниями, призрачным ощущением невозможной близости. Год назад Ацуши стал владельцем двух способностей, уникальным эспером-наследником, живущим на грани реальности и потустороннего, трезвого разума и безумия.       Время есть, можно успеть.       Едва не впервые Ацуши ощутил себя почти живым. По венам его снова струилась горячая кровь, сердце в груди застучало. Холод, которым окутывала его мрачная способность, начал медленно таять, как туман перед приближающимся полднем, согретый показавшимся из-за туч солнцем.       Вернуть Акутагаву. Снова оказаться с ним рядом. Смотреть в его глаза, улыбнуться ему, услышать голос… ощутить его, теплого, живого, рядом. Как тогда, в другой жизни, завершившейся год назад.       В тот вечер Ацуши впервые за долгие месяцы расплакался, разревелся навзрыд. Сердце снова билось, и боль отчаяния оказалась ярче, чем он мог подумать.       — Ты не должен был погибнуть… я не хотел тебя отпускать! — размазывая кулаками по лицу слезы, ревел он.       Плащ, носитель способности, все это время молчал, превратившись на время в обычную одежду. Впервые за долгие месяцы Ацуши спал в обычной пижаме, и снов не было никаких.       Согласиться на предложение от потенциально опасной группировки под руководством Достоевского было безумием. Для прежнего Накаджимы Ацуши такое можно было бы назвать невозможным, недопустимым.       Отказаться от его предложения тому, кто уже стоял одной ногой в потустороннем мире, было бы еще большим безумием. Выбор не то, чтобы был очевиден — его не существовало. И Ацуши на следующее утро исчез из вооруженного детективного агентства, не оставив даже записки.       Временный штаб располагался за городом и был засекречен, но отыскать его не составило труда. Вероятно, это и являлось своеобразным вступительным экзаменом. Но таким легким.       Это было странно — предстать перед глазами человека, против которого они вместе с Акутагавой однажды сражались. Тогда Ацуши впервые полностью облачился в Рашомон, ощутил его холод и мощь всем телом, и с тех пор они с партнером стали словно лучше понимать друг друга в бою. А теперь дьявольская способность полностью принадлежит ему. Он опустил голову, словно искал поддержку у черной ткани, бесформенно свисающей до пола, разгладил пальцами складки, подергал за пояс. Плащ все еще молчал.       Его плащ…       Достоевский смотрел на него с поддельным сочувствием, совершенно не идущим его лицу.       — Бедный мальчишка, совсем потерял голову, — поцокал тот, подходя ближе, — помни, что передумать я тебе не дам.       — Я этого и не планирую.       Голос звучал глухо, он стал ниже, чем раньше.       Сотрудничество? Ничего нового. Помогать сражаться, выполнять все требования и поручения, выступать против любого, на кого укажут. Сложностей никаких. Достаточно равнодушного кивка и ответной гадковатой ухмылки.       А затем и награда, чтобы не заждался. Ему представили человека, обладающего необыкновенной способностью, и он рассказал о ней в подробностях.       — Жизнь — бесценный дар, — говорил таинственный эспер, — и только Господу дано ею управлять. Мы можем сокрушаться, сожалеть, принимать и не принимать, но изменить ничего не способны. И только мне была дана возможность решать, кому жить, а кому умереть.       От его слов мутило — слишком много, зачем так долго тянуть, зачем вести тернистыми дорожками вокруг да около, когда ему нужно прямиком к единственной цели?       — Ты можешь воскресить Акутагаву? — сразу спросил Ацуши, даже не сомневаясь, что тот поймет, о ком речь.       Так и оказалось — его предупредили. На тонких губах заиграла нехорошая улыбочка.       — Для меня это возможно, ведь еще не прошел год с его смерти, так? Значит, мне это подвластно. Вот только есть ли у него родственник?       — А что?       — О, это важная часть условия! Для того, чтобы воскресить человека, придется принести в жертву кого-нибудь из его семьи. Человека с такой же кровью. Он не будет мучиться, умрет в одно мгновение.       К горлу вдруг подступила горечь.       — Гин, — вспомнил он имя его сестры, — да, есть.       Говорил он с трудом. Убить Гин? Ни в чем не повинную девушку? Прежний Ацуши никогда бы не пошел на такое. Он никогда бы даже не задумался всерьез над подобным, заставил бы себя смириться. Обмен жизни на другую жизнь — разве это не жестоко? Разве не чудовищно само по себе?       Но стоило зайти речи о возможности вернуть Рюноске, как все доводы, все мысли об ужасном перестали иметь значение. Все, о чем бы ни шла речь, было неважным по сравнению с возможностью осуществить задуманное.       Ведь ранее смысла не было, он погиб год назад. А теперь снова может появиться.       И потом, ведь для Акутагавы ничья жизнь не являлась ценностью. Он и сам легко убивал кого угодно. Он не колебался бы, его рука не дрогнула бы, а сомнения оскорбили бы. Разве не так?       — Ну, что скажешь? Ты согласен? — уточнил мужчина.       — Да. Я помогу, чем смогу.       Таковой оказалась третья перемена в Накаджиме Ацуши, спровоцированная погибшим партнером.       Время снова стало хрупким, зависло готовыми сорваться осколками над самой головой, угрожающе позвякивая, напоминая, что скоро острые грани посыплются, вопьются в кожу и станет поздно, потом уже не спасти и ничего не изменить, а шанс был дан только один. Ацуши, кутаясь в единственную свою отраду — черный плащ — смотрел в лица людей, которые пообещали исполнить его условие. Никакой работы до, ни единого действия. Только когда сможет увидеть… когда мечта вытащит его из могильного холода, и можно будет снова жить.       Жить… а он сможет теперь? Не слишком ли долго пробыл между двумя мирами? И каким он станет теперь?       Только сейчас, зависнув на самой грани, он заставил себя думать.       Чем он жил целый год, так сильно изменившись? Что у него было, чего он желал достичь? Просто пережить боль, с которой не мог справиться самостоятельно, которая сделала его чудовищем? Нет. Которая приблизила его к любимому человеку. Разве не стал он теперь похож на самого Акутагаву?       Ацуши сам спланировал похищение. Выделенные ему помощники слушали его со смесью неодобрения и испуга. Но какая разница, если они — всего лишь инструмент. Впрочем, потом, спустя время, они станут ему подчиняться. Сильные повелевают слабыми, ведь так он говорил?       Оставались считанные дни. Еще немного — и Акутагава будет с ним, откроет глаза. Он и так все это время был рядом, словно они делили одну личность на двоих. А теперь он вернется. Поверить до сих пор было сложно, но он и не думал об этом, а просто ждал.       Вот только Рашомон все эти дни молчал. Но почему-то не было сомнений, что в бою он не откажет. Ведь это последний дар от него. Ведь это то, что сделало его самым сильным — и так захотел именно он.       Только вечером перед вылазкой, запершись в отведенной ему комнате, Ацуши запаниковал. Плащ продолжал оставаться просто одеждой, и даже попытка призвать его не привела ни к какому результату. Рашомон молчал. Молчал и Акутагава.       «Это потому что дата уже скоро? Может, спустя год он собирался меня оставить?»       Тогда тем более нужно поспешить. Даже если плащ откажет, с силой тигра они смогут достичь цели. Похитить Гин — это не то, для чего нужна куча эсперов готовых сражаться. У этой женщины даже нет особых способностей. Ну чем она страшна?       А плащ… даже если и не вернется, это уже неважно. Потому что у него будет живой Акутагава рядом. А по сравнению с этим все остальное кажется несущественным.       «Не подведи меня», — вспомнил он последние слова.       И разозлился. Что не так? Он и не подводит. Он уверенно идет вперед той дорогой, которой всегда легко шествовал сам Акутагава. Делает то, что делал он сам. Разве для этого человека пожертвовать одной жизнью было проблемой? Скольких он убил? Вот потому все сомнения кажутся неуместными, ненужными, лишними.       А Рашомон молчал, и это внезапно начало сильно давить.       Акутагава считает, что он поступает неверно?       «Не подведи меня».       А он что, подводит? Он сам же охотно за ним и следует. Его решениями должны гордиться. Или дело в том, что речь идет о сестре Рюноске? Какое лицемерие! Родные были ведь и у тех, кого он убивал.       И что же, сестру свою ему жаль, а его, Ацуши, нет?       — Я ведь изменился. Я сделал это для тебя! Ради тебя! Из-за тебя!       Странно было признавать это. Только сейчас он осознал, насколько важную роль сыграл в его жизни Акутагава. С самого своего появления в ней и доныне. Только благодаря ему он так сильно менялся. Вот уже три раза как.       Прежний Ацуши был бы в ужасе, если бы узнал о его планах.       Но прежний Ацуши не знал, каково это — терять человека, в которого внезапно сильно влюбился, но с которым уже никогда не сможешь быть вместе. Человека, так сильно на него повлиявшего и продолжающего влиять даже после своей смерти.       Он отдал ему Рашомон, чтобы Ацуши стал сильнее? Чтобы смог пережить его потерю? Чтобы ощущал рядом того, кто успел стать слишком близким?       Или это новое испытание? Сложное, чертовски жестокое, вполне подходящее для того, прежнего Акутагавы, с которым он только-только познакомился и пока еще ненавидел. Если так, то его Ацуши с треском провалил.       И лишь после этого он понял нечто важное. Составная часть, которую он никак не мог увидеть, не мог найти, вспыхнула и явила себя, заставив замереть и с удивлением к ней прислушаться. И она же ударила обидой.       Менялся не только Ацуши. Этот процесс оказался обоюдным. Под его воздействием стал другим и Акутагава. Он прежний никогда бы не вызвал такую реакцию у Ацуши, он прежний не отдал бы ему свой плащ. Он прежний… убивал всех без разбора. Но тот Акутагава, которого уже изменил Ацуши, не принес бы в жертву ради себя другого человека. А тем более — сестру.       — Все будет уже неважно, когда ты окажешься рядом, — шептал Ацуши, обнимая себя за плечи.       И все-таки он понимал — его ни за что не простят. Он вернет к жизни человека, который будет косвенно виновен в смерти своего единственного родственника. Более того, будет обязан жить с его убийцей.       Хуже того, в таком случае Ацуши он никогда не ответит взаимностью. Ведь перед ним будет лишь тень того человека, которого, возможно, он год назад любил, ради которого изменился и которого постарался сделать сильным.       С самого начала не было никакого смысла в его действиях. С самого начала они не могли привести ни к чему хорошему. Он этого и не ждал, законсервировавшись в собственных чувствах, зависнув на грани, но теперь, когда перед носом потрясли надеждой, был вынужден задуматься.       Надежды не было. Был только он сам, глупый, не видящий очевидного.       Ацуши упал на постель, не понимая, что снова плачет. Он уже знал, что едва не совершил ошибку. Знал, что не позволит завтрашним событиям совершиться. Знал, что чувства его ответны. Вот только он никогда теперь не будет счастлив, до самой смерти. Жизнь его превратится в череду лишенных смысла дней.       — Ты был жестоким, когда мы только узнали друг друга, — шептал Ацуши, одеваясь, — и ты остался таким и поныне.       Этой ночью он совершил предательство. Цели преемников «Крыс» ужасали своей деспотичностью, нельзя было оставлять все как есть. Если задуматься о людях, которые жили в Йокогаме, да и во всей Японии, то пострадать могли слишком многие. Ацуши отправил письмо в детективное агентство, где подробно расписал способности каждого, как и их слабые места. Порекомендовал объединиться с портовой мафией. И оставил адрес, где находилась поверженная команда из несостоявшихся помощников Ацуши, которых он обездвижил и оставил в таком виде в штаб-квартире.       Только потом, на другом конце города, скорчившись на своей кровати в гостинице, он лежал, сжимая зубы. Год миновал. Он отказался от единственной возможности вернуть себе того, в ком нуждался больше жизни. Больше необходимости сохранять разум. Жизнь его потухла окончательно. Серая, жестокая бессмыслица накрыла с головой, делав глухим, слепым и до боли жалким. Теперь он сомневался, что захочет утром вообще куда-либо идти. Вообще что-либо захочет.       Однако никогда раньше он не ощущал с такой явностью, что поступил верно.       — Гордился ли ты бы мной?       Вряд ли. Ацуши стал сам себе противен из-за того, что так сильно привязался, что едва не убил человека. Что был настолько глуп, настолько слеп, настолько близок к безумию, что позволил себе наделать кучу ошибок. Что стал так зависим, и теперь не знает, как и зачем жить.       Наверное, ему нужно было бы ненавидеть Акутагаву за то, что тот с ним сделал. Но, засыпая, он нежно поглаживал прохладный плащ. Снова надел его на уставшее тело, закутался, оборачивая себя тем, что когда-то связывало с ним. Ацуши успешно умел ненавидеть себя, но не тех, кого любил.       — Прости…       Ночью он не плакал.       Он ощущал, как проснулся Рашомон, чувствовал его черные путы на коже, ощущал их на горле. Ласково и неотразимо, нежно, милостиво и жестоко. Так похоже на Акутагаву. Дышать становилось трудно, а после — и вовсе невозможно, но Ацуши не просыпался.       Все тот же сон — лето, они оба на улицах Йокогамы, так жарко, Акутагава протягивает ему мороженое. Бледное лицо выражает приязнь и нежность, которые, конечно, он так просто не откроет. Но как можно было их не замечать?       Ацуши доволен, он счастлив, он улыбается. У них нет задания, они просто гуляют, потому спешить некуда. И все же он торопится. Нужно успеть хотя бы сейчас! Другого шанса не будет, никто ему его больше не даст…       — Я люблю тебя! — торопливо, сбивчиво произносит он. Слова рвутся из его горла, слетают с губ вместе с кашлем, со слезами на глазах, с последними судорогами.       Темные глаза такие прекрасные. И он видит в них ответное чувство. Глупо отрицать, иначе всего этого не было бы. Ни плаща, ни его близости, ни последнего визита. Ни перемен у обоих. Ни сна, болезненно прекрасного, сладко-горького, о слезами у горла.       — Я знаю.       Ацуши проснулся, открыл глаза и ощутил это тепло. Знакомое, обволакивающее, которое он так давно не испытывал. Дернулся, отчаянно схватил обеими руками обнимающую его руку. Рашомона больше не было, он тоже погиб, лишившись хозяина — его место занял Акутагава.       Лицо его, привычно высокомерное, выглядело чуть грустным, а взгляд лучился нежностью. Ацуши потянулся обнять, и его охотно приняли. Успокаивающе погладили по волосам — уже все, не переживай, теперь все хорошо, теперь вместе. Теперь страданий больше не будет, как не останется и жестокой бессмысленности.       Как же он хотел этого — осязать! Как жадно пил ладонями тепло его кожи, ткнулся носом в изгиб шеи и боялся отпустить.       — Прости, — повторял он.       — Придурок.       — Прости меня! Я не хотел… я не мог…       За слезы стыдно, это же слабость. Ацуши хорошо помнил, как к слабым относится этот человек.       — В итоге ты все сделал правильно. И оставил все так, что мне даже нечего добавить. И не волнуйся ты, они без тебя справятся.       — Да… я уверен, что так. Но это длилось так долго!       — Всего год. Не веди себя, как ребенок.       — Я и не… — он хлюпнул носом, вызвав усмешку.       Несколько секунд они просто смотрели друг другу в глаза. Ацуши медленно осознавал происходящее, и это вызвало у него горьковатую улыбку — поесть вместе мороженого они все же не успели. Не успели и многое другое, доступное любящим людям. Но он теперь рядом, он теперь его видит, слышит, он может сказать самое важное — не смутному призраку, существующему в другом мире, а тому, кто держит за руку, кто улыбается, глядя в лицо, обнимая за талию.       — Спасибо, — шепнул Ацуши.       — Все равно делать тебе там больше нечего.       — Собственник.       Ответом ему был тихий смех.