Я страх, я ужас... Я Тимор Меус

      Я не помню, с чего всё началось. Я не помню, кто был первым. Я не помню, когда видел это. Я не помню, чем был раньше…       Пустота давно стала мне домом, а может и я стал ей. Сложно сказать, как всё произошло тогда, в первый раз. Люди говорят, что у всего есть своё начало, но своё начало я помню только в Пустоте — темнота, где так мало бывает света, где иногда слышны вопли тишины. Кто я? Не знаю. Что я? Я — страх, живущий везде и всюду. Некоторые говорят, что я зло, но зло не считает меня своим… Возможно, из-за тайной помощи добру, а может и просто из-за меня самого. Я пугаю всех, я управляю множеством и повелеваю сотнями, но зачем? Этот вопрос тоже остаётся для меня тайной. Ах, почему я стал таким?!       Нет, не «почему». Не «почему», а «когда»? Когда это я стал таким?.. Я хочу говорить, хочу не закрывать свой рот, лишь бы было проще!       Я не помню, с чего начал существовать, зато я ещё помню, как почувствовал жизнь. Как дал себе имя Тимор Меус. И всё из-за человека… Тогда я был грозным, жутким существом, ходящим по людскому миру в роли глашатого мировых бедствий, скрывающегося от взора ангелов за их же спинами, подобно клинку гнева, пока не наставал черёд пожинать плоды… Раз за разом укрепляя чью-то власть, позволяя кому-то стать великим, заставляя кого-то страдать за грехи. Был я пешкой, а может королём? В обоих случаях руки свободны лишь на несколько незначительных ходов по указке, которых мне хватало сполна. Всё началось с тёмного времени, когда люди чуть не забыли веру, надежду и любовь. Тогда я не знал различий между детьми и старожилами, ведь не ведал особенность времени и его ценность. Видел слёзы, плач и собственное отражение в их глазах, от которого оставался отпечаток в их душах. Я пугал младенцев, отроков, взрослых и стариков — всех без разбора, питаясь лишь собственным чувством. Я пожирал самого себя, оставаясь всегда лишь чувством невидимым, но всегда ощущаемым. Так было всегда, так происходит и сейчас, но в то время появился он.       Он нашёл меня на старом кладбище, он первый увидел меня так, как хотел этого я, а не каким я казался всем прочим. Он не боялся, а совсем наоборот, он был готов к этой встрече. Он буквально смердил смелостью и отвагой, держа ржавый меч наготове. Я помню, что он смотрел на меня своими голубыми глазами долго, без тени сомнения. Я помню его, ибо он был первым, кто не дрогнул передо мной.       Я долго сохранял молчание, вынося укоризненный взгляд, старался вспомнить это лицо, скрывающееся от ветра за золотыми волосами… Ответное молчание пришлось тогда рвать мне, чтобы избавить кладбище от всеслыщащих ворон. Сейчас я не помню, какого было его имя, забываю, как он надрывал своё горло, обливая меня криком. Он кричал, кричал на меня, чтобы я отпустил его любовь. Тогда я не знал, что это такое, потому и ответил что-то невнятное про свой долг. Всего лишь надо было уйти… всего лишь уйти, но я не успел. Он схватил меня, он стал кричать ещё громче, ещё злее… Он был готов на всё, лишь бы добиться своего. Именно тогда я понял, что это способ изменить собственное существование. Все меня боялись, все трепетали от моего дыхания, но не он. Это был смельчак, готовый принесть всё в жертву, а также развеять мою скуку. Прекратив его отчаянный вопль, я отстранился и задал вопрос: «Что ты хочешь от меня, смельчак?»       Он смог успокоиться не сразу, и лишь потом поведал мне, что пришёл сюда из-за своей любимой. Её звали Лакрима. Он рассказал, что давно уже жил с этой девушкой, ухаживал за ней и всегда старался быть опорой, пока не пришёл я. Я приходил к ней — как и к другим людям этого селения — каждую ночь, вселял в разум кошмары и ужас, распространяя влияние. Лакрима была тихой, ранимой и очень пугливой… Её возлюбленному приходилось всё труднее и труднее с каждым кошмаром. А когда дева слегла от болезни, как и многие другие, он начал ломаться. Я знал и видел, что его съедает отчаяние, но не мог помочь, представляя влияние на себе духа гордости, ведь не мог его победить, не мог стать его кукловодом. Это сильно раздражало. Он просил, умолял меня прекратить её мучения, взывал перестать приходить к девушке, пока она не умрёт в спокойствии, забыв об ужасе хоть в этот срок.       Я помню, что тогда дал ему отрицательный ответ. Новая попытка уйти, крики злобы и беспомощности, а после я замер. «Бери всё! Бери, что захочешь, но оставь её! Я отдам все ценности, только дай ей спокойно умереть!» — выл он мне в спину, лишь бы я остался на месте. «Самое ценное у человека — душа», — ответил я, оборачиваясь. «Для меня самое ценное — это Лакрима, для неё я готов пойти на всё. Ты знаешь это!» — снова закричал он. Я решил, что он шутит, что просто говорит ложь ради блага. Но посмотрев в его глаза, я увидел чистую, открытую душу смельчака, решившегося на жертву ради любви. Меня задели, а точнее пробили его искренние эмоции, они напитали меня человеческими чувствами, которые он выпустил из себя. Мне понравились эти чувства, пусть они и были без доли страха. Я захотел больше.       Он понял меня, раскрыл мой замысел и стал добиваться обещания. Я не знал, зачем эти слова так нужны человеку, но вкус души меня пьянил, и я обещал выполнить его просьбу. Только нужно было сделать шаг в Пустоту. План был более интересен, нежели прост, но тогда я был под странным влиянием смельчака, ведя его отчаянное существо по своим владениям. Он не боялся темноты, не страшился разрухи, не прятал уши от звенящей тишины, как это делали редкие мои пленники, а просто шёл следом, осознавая близкую казнь.       Я привёл его к тёмному склепу в самом дальнем отголоске Пустоты, где раньше умирали виновные души, где тогда было тише всего. Его душа была сильна, и просто так забрать я её не мог, потому и решил заключить его в этой гробнице Пустоты, чтобы он существовал там, напитывая мою обитель изнутри, ведь смельчак — самая лакомая пища для меня. Он знал это. Он согласился. «Только мне нужно знать, что после моего ухода с Лакримой всё будет хорошо. Что она перестанет видеть кошмары и доживёт остаток жизни без опаски», — с осознанием неизбежного повторял он, готовый лечь в саркофаг. «Обещаю, что с твоей возлюбленной ничего не случится», — тогда я говорил с холодным безразличием, что он тут же замечал, недовольно скрипя зубами. Он собрался с мыслями, видимо, вспоминая свою жизнь, а после сам лёг в каменный саркофаг, складывая руки на груди. «Кем тебя запомнили люди, друзья, родные? Кем ты был для них? Какое прозвище они тебе дали?» — задал я вопросы, прежде чем осуществить свой план. «Шут», — чётко ответил смельчак, закрывая глаза. Я страх, я ужас, тень времён! Я смрадным гневом закалён!       Саркофаг с грохотом закрылся, когда я упал от нахлынувшей энергии. Силы, эмоции, чувства — всё человеческое, что хранил в душе смельчак всю свою жизнь, стало вливаться в меня горячей медью. Именно тогда в моё существо впитались иные, незнакомые чувства, тогда я начал смеяться от переизбытка мыслей. Мне было неприятно ощущать первую боль, осознавать первые эмоции, принимать в себе человечность. Но мне понравилось смеяться. Смеяться от смешения негатива и человеческой души. Я хохотал, долго, рвал горло в радостном вое, осознавая новое для себя чувство, лишь наблюдая за шутовским изображением на саркофаге.       Тогда я не просто стал человеком, я стал тем смельчаком: я принял его внешность, очернив бледные волосы чёрным цветом, я принял его разум, не осознавая лишь памяти, я захватил его душу, присваивая себе чувства. Был ли я в бреду, или решил идти по привычке, я ушёл в то поселение, откуда прибыл он. Люди видели не меня, а его, от чего сильно удивлялись изменившемуся виду, как я потом осознал. Они кричали, вздыхали и всячески выражали удивление, а потом старались загнать меня в нужный дом, но я не слушал. Я, пользуясь видом человека, продолжал пугать жителей, загонять их в угол от ужаса и доводить их до крайностей, до безумия. Я чувствовал их страх, я чувствовал себя в их головах и был счастлив… пока не добрался до нужного дома.       Лакрима бросилась мне на шею, из последних сил прижимая меня к себе. Её улыбка, её болезненный голос, её человеческое обаяние и её непонятная доброта подарили мне новые эмоции, проснувшиеся в сознании смельчака. Я тогда почувствовал, что тело, где-то в груди, пронзили раскалённые иглы, а следом сжали ледяные тиски. Дева прижимала меня всё ближе к себе и шептала, что рада моему возвращению… Сейчас, когда уже прошло столько лет, я так и не понимаю, почему из глаз стала вытекать вода. Я оттолкнул девушку от себя, признавая самое глупое — самого себя в захваченной душе. Я рассмеялся, смотря в лицо Лакримы, ведь услышал страх в себе и громкий крик оставшегося во мне сознания смельчака, который пытался навязать мне действия. Тщетно. Старое желание уйти, не связанное с человечностью, становилось сильнее, но на этот раз меня схватила дева. Её мольбы были такими жалкими, такими истошными, она просила не уходить, просила вернуться. Я был глух, я смиренно слушал женский плачь, стараясь побороть новую часть себя, но и изнутри на меня начались нападки. Шут не стал молчать, он стал рвать тело изнутри, смеясь про обещание и клятву, восклицая про цену души. Тогда сломался я…       Лакрима, узнав, что я такое, не прогнала меня, а оставила в своём доме, где раньше жила с ним. Я освободил её от ночных кошмаров и опасок повседневной жизни, стал присматривать за ней, ухаживать… Она же учила меня жить, учила быть человеком, хотя у меня получалось только казаться им. Она рассказывала мне о чувствах и эмоциях, какие из них на что похожи и как проявляют себя. Я до сих пор помню, как спросил её про боль в сердце — об этом органе я тоже узнал от неё — при её присутствии, от чего щёки Лакримы стали красными, а ответить она смогла не скоро. Я рассмеялся, но не так, как в Пустоте, совершенно иначе. И мне это понравилось. С того момента я стал оберегать девушку, стал её охранником и помощником во всех делах, хотя и видел, что всё стремиться к концу. Она медленно умирала, тускнела с каждым днём, от чего душе становилось ещё приятнее тисками сжимать моё сердце. Дева слабела все быстрее, а я поедал сам себя, безоружно наблюдая за этим. Лакрима умерла у меня на руках. Она подарила мне свою улыбку и тихо прошептала: «Спасибо тебе, Тимор Меус. Спасибо за всё».       После её исчезновения, я ощутил горе в душе, ощутил его отчаяние, я закричал сам. Я хотел быстрее забыть её, быстрее высушить свои глаза от слёз и вернуться к прежнему существованию, но было поздно. Шут, нашедший себе новый дом в Пустоте, остался мне благодарен, но по праву ли? Душа сливалась со мной сильнее день ото дня, приписывая мне человечность. Я страдал из-за ушедшей, отнятой любви, которую ощутил, которую так и не понял. Тогда я забыл себя, забыл про страх и поддался человеческим порокам. Я стал искать любовь. Везде, где были люди, я искал это чувство, чтобы заполнить пробел в душе, оставшейся после смерти Лакримы. Сейчас люди называют это манией, зависимостью, но тогда я назвал это порочным желанием. Я приходил ко всем людям без разбора (мужчина, женщина — не важно!), сближался с ними, старался стать для них кем-то близким, любимым… Сейчас я смеюсь над этим, но тогда это было лишь взаимным пользованием, от которого мне не становилось лучше. Сердце стало забывать иглы, а я осознал, что он умирает, приближаясь к своему концу.       Человек не может жить вечно, а я не могу заключить душу в Пустоте навсегда. Я чувствовал, что с приближением смерти, всё возвращается на прежнее место: я начал забывать человечность и эмоции души, а он перестал мучить меня изнутри. Я отпустил его, открыл дверь Пустоты, возвращаясь к самому себе, но уже бесчувственным существом, познавшим вкус жизни.       Я вернулся к старым играм, когда от одного моего появления люди седели, а от долгого прикосновения могло остановиться их сердце. Я снова ходил по городам, возвеличивая сильных и оттесняя слабых, а после уравнивал всех для собственной радости. Да, я помнил это чувство, я помнил их все, хоть это было туманно. Но я не забыл и Лакриму, её любовь… Была это ярость или иная крайность, подобные мысли лишь усиливали меня. Тогда я задумался. Я и сейчас не могу решить, кто же сильнее? Я или любовь? Возможно, я бы так и продолжал терзать людей своими догадками, если бы не пришёл новый смельчак.       Безумец, бестолковый психопат, он хотел спасти свой дом и мир. Мне ничего не стоило откинуть его, но этого оказалось мало. «Как же ты не понимаешь, что причиняешь людям боль?! Неужели у тебя нет чувств?!» — говорил безумец, всё время нагоняя меня. Я вспомнил его энергию, вспомнил его душу и понял, что всё повторяется. Я не был против этого, я вспомнил свою манию, желания и захотел продолжения пиршества. Безумец был не против вручить мне всю свою человечность, лишь бы я успокоился и ушёл от людей. Безумец стал новой жертвой саркофага Пустоты. Я страх, я ужас, тень времён! Я смрадным гневом закалён!       Безумец был гениален, его душа была куда интереснее прежней, ведь его разум не ведал границ, всегда стремился вперёд, желал нового вместе со мной. Я познал всё, что знал и осознавал безумец, я научился меняться. Я не только создал свой разум, я стал способен менять внешность человеческого тела, пусть и сохраняя черты души в саркофаге. Я жил. Я жил так, как хотел! Как хотел того безумец, пока не пришёл и его срок.       Эта смерть в очередной раз подкосила меня, но оставшиеся эмоции я терять не хотел. Я решил совмещать в теле себя и человеческую душу, чтобы лучше понимать их, чтобы лучше проникать в разум людей. Но для этого снова нужна была жертва, готовая поддерживать Пустоту через саркофаг. Я водил туда многих людей, но никто не проходил и половины пути до нужного места — они боялись. Тогда я осознал, что на это способны лишь истинные смельчаки, истинные люди, способные на жертвы. Я искал таковых, находил их, вёл в Пустоту и закрывал их в саркофаге, впитывая силы каждого. Это повторялось, снова и снова они умирали, сменяясь новыми, а я становился каждым из них. Я чувствую след каждого из них в самом себе и сейчас, ведь осколки их душ застряли в моём мёртвом сердце…       Таковых смельчаков было много. Все они похожи друг на друга, все одинаково сильны, кроме последнего. Последний смельчак не такой, он превосходный… Вскоре после смерти очередного смельчака, он сам пришёл в Пустоту. Сам нашёл её! В мире подобных ему звали Древними, но даже для человека его тело было молодым. Он не кричал, не умолял, не просил. Он предложил мне успокоиться по-хорошему. Такой смелости я никогда не видел, никогда не чувствовал такой силы в человеке, такой доброты в душе. Теперь я знаю, что он был не человеком. Он стал последней жертвой саркофага не за возлюбленную, не за семью, а за всех людей, которых я терзал. Он надеялся, верил и любил, потому и решился на моё предложение. «…Какое прозвище они тебе дали?» — повторил я вопрос, ощущая близкое счастье. «Кощей Бессмертный», — его лицо озарила улыбка, которую я так часто повторяю сейчас…       Я знаю, что он будет жить ещё долго, что он будет напитывать Пустоту и меня своей силой долгие людские годы, ведь возраст подобных ему исчисляется десятками тысяч человеческих лет. Я знаю, что он успеет слиться со мной, в отличии от других смельчаков, что он покажет мне новые грани души, что даст мне непостижимое. Он сможет научить меня верить, надеяться и любить… Он сможет обуздать моё безумие изнутри и стать тем светом в пустоте, который заменит мне Лакриму… Я помню её. Я помню её любовь. Я тоже чувствую в нём. Я ощущаю его любовь. Я вижу его душу. Я чувствую наше бессмертие.