Держи меня за руку.

Леви смотрела в окно, последние листья, пожелтевшее будто страницы старых, пыльных книг, отрывались и вспорхнув, изящно приземлялись на землю. Леви ненавидела осень. Она такая непостоянная. Такая глупая… Осень — капризная леди, не знающая то ли ей умирать, то ли ей расцвести… И Леви тоже не знала. Она лежала на больничной койке вот уже пару месяцев…бледное лицо, мешки под глазами и её ссохшееся маленькое тельце было обрамлено капельницами, не приятно пищащими приборами, к писку которым она уж привыкла, будто это было родное домашнее тиканье часов, хотя возможно ли, что больничные приборы стали родными? Возможно ли вообще к ним привыкнуть? Её кожа была такой белой, как полотно, что можно было видеть как бежит кровь в тонких венах, ползущих голубой паутинкой по всему её худому, истощенному болезнью, телу, таких голубых, как её волосы разметавшиеся по подушке. Она неустанно смотрела в окно, будто ценитель искусства на достойного вида картину. Молодая медсестра с белокурыми локонами и добрыми карими глазами, вошедшая в палату, застыла в дверях не смев шевелится и даже притаив дыхание, чтобы ненароком не нарушить эту хрупкую нить мыслей, так и клубившуюся в глазах, и легкой улыбке, с тенью печали, МакГарден. — Он не приходил? — С трудом, хрипло произнесла Леви. Люси, покачала головой. Люси Хартфелия работала медсестрой всего пару лет, но наблюдая за этой пациенткой, привезенной сюда несколько месяцев назад, ей казалось, что Леви всю жизнь провела здесь. Сердоболия — так переводилась её фамилия…пожалуй, очень подходящая для работы медсестры. — А вы сказали ему, что я здесь и что я…? — Леви запнулась так и не найдя в себе силы произнести это ужасное слово на «у». — Мы сообщили мистеру Редфоксу в первый же день вашего прибытия сюда…и звонили ему еще несколько раз на этой неделе… Леви промолчала, Люси проверила капельницы, записала данные с приборов и не оборачиваясь вышла.

***

По пути она встретила пожилую женщину с розовыми волосами, которые казалось, никогда не тронет седина. Мисс Полюшка работала в этой больнице уже много лет. Вылечила с сотни тисяч людей и лечила в том числе и МакГарден. Вот только… — Полюшка, скажите… — Люси замялась, — с этой пациенткой…она выздоровеет? — Боюсь, что ей осталось пару дней. — С тенью грусти ответила врач. Помолчав, Люси тихо произнесла: — Умирать…это ведь так страшно. Уже собиравшаяся идти дальше Полюшка остановилась и не поворачиваясь произнесла: — Умирать не страшно, однако смерть и не прекрасна, как ерошащий волосы ночной ветер.

***

Леви смотрела на медленно закрывающуюся дверь и не понимала почему же он не приходит к ней…неужели он о ней забыл? Она ведь так сильно его ждет…она повернулась к окну и тяжело вздохнув закрыла глаза. За несколько часов Леви постарела. Она смотрела на себя будто со стороны. Всё та же улыбчивая Леви. Всё тоже ссохшееся, худое тело обтянутое нитями проводов. Будто она никогда не вставала с этой постели, будто вся её жизнь и прошла вот так, в этих стенах, этой ненавистной больницы, уже почему-то ставшей родной. За окном всё та же осень, только теперь эта неизменная картина вызывает ноющее чувство в груди, будто первая влюбленность. Леви теперь любит осень…они ведь, так похожи. Как странно…будто бы ничего и не менялось. Только лицо её тронуто морщинами, волосы белые, будто припорошены снегом, лишь несколько прядей дерзко взрывались былой голубизной. Ореховые глаза все так же живо блестели поглядывая в окно, лишь чуть-чуть потускнев от веса прожитых годов. Однако улыбка осталось прежней, все такая же, с тенью печали. Неужели она всё-таки видит свой страх на яву? Где же он…почему его нет рядом…почему он не держит её за руку? Почему она снова осталась она. Ей ведь так холодно…так холодно, что отдаваясь в кончиках пальцев этот холод пробирается по голубым венам до позвоночника, по пути пересчитывая ребра, обтянутые сухой старой кожей. Леви растягивает губы в легкой улыбке…уже без тени печали. По палате порхает мотылек и присаживается на её хрупкую руку, лежавшую на белоснежной простыни. Леви кажется будто это любимый положил свою руку на её и согревает так, будто это вовсе не человеческая рука, а раскаленный метал. Леви закрывает глаза и пушистые белесые ресницы дрожать, как дрожат васильки, колыхаясь от холодного весеннего ветра. Вновь слегка приоткрыв глаза, Леви видит на своей хрупкой руке, тяжелую мужскую руку и рубиновые глаза. Её глаза наполнились слезами и одна из них вспорхнув, тянется по морщинистой щеке, такая же прозрачно-серая, будто тоже уже прожившая целую жизнь. Наконец болезнь дошла до сердца и то больно стукнуло о рёбра. Она испустила последний вздох и тот вспорхнув по комнате, ударяется о стены гулким монотонным писком приборов, возвращаясь легким ветерком, что проник через окно и нежно гладил её волосы, возвряющие былую краску в нескольких голубых мазках на белом полотне. И чуть касаясь нежных розовых губ, тронутых легкой улыбкой. За окном то умирала, то расцветала осень.