Солнце восходит

      7:00        Жара стоит на улице уже давно. Но, совсем скоро, летние деньки сменятся осенней прохладой, и солнце уже не будет так палить, осушая почву и нагревая здания и тротуары. И может быть, с началом нового сезона все изменится. Не только в жизни города, природы, которая постепенно начнет готовиться ко сну. Может быть, в отличие от сонного окружающего мира, в моей жизни наоборот внезапно что-нибудь проснется, и другой я, которого я так отчаянно в себе ищу, внезапно очнется ото сна и распахнет ресницы.       Распахнет их так же, как я сейчас.       Потолок, кажется, совсем близко, будто давит на грудную клетку и вот-вот впечатает меня в кровать. Я хочу спешно встать, но, как только дергаюсь, чувствую под боком постороннее тело, и смотрю вправо. Соня, в позе эмбриона, с растрепанной прической лежит, уткнувшись носом мне в бок. Она обнажена: только кружевные трусики прикрывают ее задницу. Я тяжело вздыхаю: надеялся, что она уйдет и не останется на ночевку, однако вот она Соня – пока силой не вытолкаешь, ни за что не поймет, что ей пора. Наверное, я плохо поступаю с ней каждый раз, потому что после секса или чего угодно, что я хочу от нее получить, я скорее пытаюсь от нее избавиться. Да, я скотина, но у меня на это свои причины. Поэтому я трясу девушку за плечо. - М-м, - сонно протягивает она, обжигая горячим дыханием мою кожу на животе. – Сколько время? - Мне пора собираться в школу, - говорю я, продолжая трясти Соню. А у самого от одного слова «школа» стынет в жилах кровь. Не потому, что я не хочу учиться. Не потому, что я не хочу каждый день просыпаться и снова просиживать уйму времени на уроках. Нет. Я просто боюсь. Обычный человеческий страх, который настолько реален, что, кажется, будто бы он стоит за дверью и вот-вот откроет ее и на меня набросится. Я боюсь снова окунуться в то, что считается нормальностью. Потому что таким, как я, понятие «нормальности» уже не различается. И я боюсь снова не заметить порог, через который могу перейти и разрушить этот хрупкий, новостроящийся мир вокруг меня. - Последний выходной, а ты мне поспать не даешь, - ворчит Соня, поднимаясь на руках, и заспанными глазами осматривается вокруг. Я легко сбрасываю ее руку, прочно упершуюся мне в ногу, и спрыгиваю со своего второго яруса, и внутри меня просто все пылает от злости, и от прыжка гудят и покалывают ступни. Хотела бы выспаться, могла бы пойти домой, тем более прекрасно знала, какой тяжелый день ждет меня впереди. Но я не подаю виду.       В коридоре едва уловимый шорох. Я на цыпочках крадусь, ловя момент, пока Соня занята поисками своей одежды, чтобы посмотреть, кто из родителей старается так тихо сбежать. Резко высовываюсь из-за стены, в надежде, как в детстве, напугать, но вижу лишь пустоту. И, тот час входная дверь закрывается и из подъезда слышны мелкие, но быстрые шажки, будто кто-то бежит вниз по лестнице. Сам себя не понимая, я тут же срываюсь с места и через секунду уже, с видом притаившегося хищника, не переступая порог балкона, наблюдаю, как мама легкой пружинистой походкой «подлетает» к машине, снимает ее с сигнализации, когда я, нерешительно внутри, но мужественно снаружи, переступаю порог и оказываюсь на балконе, подставляя полуголое тело легкому ветерку. Я продолжаю наблюдать сверху, как мама забирается внутрь, спешно кидая сумку на соседнее кресло, и заводит двигатель. Но, прежде чем уехать, она почему-то испуганно смотрит по сторонам, затем дает задний ход, и я полностью вижу ее через лобовое стекло. И самое ужасное: я вижу, как она смотрит на меня, а в глазах нет ни капли сожаления о том, что она делает день за днем. Мама совсем не жалеет или стыдится того, что она от меня убегает. А затем она будто надевает маску ледяной королевы, отворачивается, словно я какой-то сосед, с которым она когда-то не поладила из-за парковки, и уезжает, даже никак не прореагировав на своего собственного сына.       Я еле стою на ногах. Обида душит меня, и комок слез застревает в горле. Я крепко сжимаю перила и пытаюсь его проглотить, не думать, что мама прекрасно знает, что значит для меня сегодняшний день, как я боюсь и что именно ее поддержка мне необходима больше всего. Но сегодня мама отказывается от меня. А я становлюсь на шаг ближе к обрыву, разделяющего меня с бездной, в которую я вот-вот упаду. Или я уже в нее падаю. - В чем дело? – Соня подходит сзади и становится рядом, пытаясь понять, что я углядел на пустой дороге у дома. Она уже оделась: легкое цветастое платье чуть выше колена, на руках множество браслетов, а на голове небольшой беспорядок из ее светлых коротких волос. Она подстриглась под мальчика тут же, когда в моей жизни случился тот самый переломный момент, когда я потерял лучшего друга и свою компанию, а она словно стала пытаться их мне собой заменить. Наверное, тогда у всех из моего окружения что-то щелкнуло и заставило по-другому взглянуть на этот дурацкий мир. - Да так, ничего, - без эмоций говорю, разворачиваюсь и ухожу, а девушка еще на несколько секунд остается стоять на месте, а после идет следом за мной в квартиру.       Я чищу зубы и делаю все необходимые утренние процедуры, а когда захожу на кухню, то застаю там Соню, которая сидит на стуле, поджав ноги к груди, и лениво потягивает из моей любимой кружки дымящийся кофе, яркий аромат которого уже успел установиться на кухне. Я с каменным лицом подхожу к кофеварке и наливаю кофе в другую кружку, стиснув зубы чуть ли не до скрипа, только представляя, что сегодня моя кружка уже как бы не особо моя. Эти бредовые мелочи, капля за каплей, словно песчинки в песочных часах, покрывают дно, и их становится все больше и больше, и скоро эта чаша наполнится, и мне придется воевать с самим собой, чтобы снова появилась возможность перевернуть сосуд. Налив кофе, я смотрю и вижу, что мне его уже как-то не особо хочется. Я упираюсь руками в столешницу и кладу лоб на дверцу подвесного шкафчика, пытаясь расслабиться и унять раздражение. Но не успеваю я даже приступить к этому, как на пороге кухни появляется отец, замирая в дверях. - Соня? Ты сегодня у нас ночевала? – спрашивает он, растерянно смотря то на нее, то на меня. - А то ты не знал, - зло говорю я, не давая Соне даже открыть рот. Та как-то сжимается и опускает ноги на пол. - Я поздно пришел, поэтому… - А, ну да, только странно, что ты еще не ушел. Так же как мама, - вскидываю брови, пытаюсь сделать вид, что мне абсолютно пофиг на то, что произношу, а на самом деле внутри все так и стонет. - У нее сегодня…эм-м…какое-то важное совещание… - бормочет тот. - Да, и сегодня, и вчера, и каждый божий день последний месяц, - опять ровно, даже почти спокойно и равнодушно, но между тем я крепко сжимаю левый кулак. - Что ты хочешь этим сказать? – отец будто не понимает. Но актер из него никудышный. - Ничего, - я непрерывно смотрю на него, а левой рукой, на ощупь, открываю шкафчик, и достаю оттуда пузырек с таблетками. И на глазах отца, медленно, кладу таблетки себе в рот и запиваю стаканом воды, все так же не разрывая зрительный контакт. Потому что прекрасно знаю, как отец не любит, когда я ему напоминаю, что его сын слетел с катушек. Потому что он не может смириться, что ему теперь предстоит видеть такого вот «неправильного» меня.       Отец поджимает губы и уходит, а я испытываю такое облегчение, словно наконец-таки присел в тенек после долгой и изматывающей ходьбы под палящим солнцем. Почему я это делаю? Потому что мне больно, и хочется, чтобы эту боль почувствовал каждый. Каждый день видеть, как от меня понемногу отворачиваются единственные близкие мне люди, в которых так нуждаюсь, просто невыносимо. Наверное, я хочу своими действиями заставить их сделать это как можно быстрее, не растягивая и не заставляя страдать еще больше и их, и себя. Мои звери никогда не спят, хоть и прикидываются спящими.       ***       Соня активно напрашивалась меня проводить, но я кое-как от нее отбился. Я топчусь на углу школы минут пять, никак не получается взять себя в руки и снова пуститься по течению. Я слишком долго стоял на месте, пытаясь прийти в себя и забыть все, что так больно ударило по мне и потянуло ко дну. Это отбросить и не удалось, а забыть – тем более. Мне не осталось ничего, кроме как притвориться, сказать самому себе, что надо жить дальше. И вроде бы все потихоньку начало приходить в норму, но едва мне стоит наткнуться на какую-то деталь из моего прошлого, как снова все готово покатиться к чертовой матери. Я успеваю выкурить две сигареты, постоянно оглядываясь и высовываясь из своего укромного уголка, проверяя, не видит ли кто меня, чтобы потом не было проблем. И в третий раз, когда я испуганно дергаюсь, я ловлю себя на мысли: «И кем же я стал? Разве прошлый я стал бы волноваться о таких глупостях?». Но нынешний я хочет остаться в этом русле, не выходя за рамки, не вызывая подозрений. Потому что только так у меня есть шанс покончить с этим дерьмом – я имею в виду со школой – и стать хотя бы отчасти независимым. Но с такой судьбой, как у меня, полностью независимым мне быть не получиться никогда.       Топчу окурок и, вцепившись обеими руками в ручки рюкзака за плечами, иду к парадному входу школы и замираю у калитки. Эта школа с виду больше похожа на музей, или что-то вроде того. Посреди двора какой-то монумент, здание старое, но красивое, чуть в глубине двора красуется ярко-красная веранда, вроде бы, от кафетерия. В общем, совершенно не сравнится с Эльвбаккен – моей прошлой школой, которую теперь я не в силах видеть даже издалека – слишком много болезненных воспоминаний. Я делаю глубокий вдох, а затем уверенный шаг, и решительно направляюсь ко входу.       ***       Два урока позади, всего два, но я будто отпахал неделю без передышки. Год так называемого «отпуска» сильно сказался на мне. За эти несколько часов в школе, среди толпы незнакомых ребят, мне так и не удалось ни с кем завести нормальный диалог. Как только я пытался, получалось что-то нечленораздельное, но я твердо для себя решил, что еще не время опускать руки. Сразу расположить к себе людей – задача не из простых, а может быть, я просто пока не заговорил с нужным человеком.       Я выхожу на улицу – следующие уроки в другом корпусе – как свежий ветер, словно пытаясь взбодрить меня, бьет по лицу. Я вдыхаю запах едва уловимой прохлады, и, воодушевленный, размышляю, не посетить ли мне кафетерий, а затем все настроение тут же испаряется: вдалеке, на скамейке со столиком, у статуи, я замечаю компанию девушек, среди которых одна мне чертовски знакома. Я не могу унять себя: чувство дежавю подкрадывается ко мне, и почти хватает за ногу, не давая ступить и шагу, но я настроен решительно, и отбрасываю все мрачные фантазии своего воспаленного мозга. И убеждаю себя, что это всего лишь пустяки, что сестра моего бывшего друга будет учиться со мной в одной школе. Я делаю шаг в сторону, к выходу со школьного двора, и сердечно надеюсь, что здесь со мной не произойдет никаких инцидентов, кто, или, что бы на это не повлияло. И только вот я об этом думаю, как тут же жалею. Это происходит словно оглушающий гром, разряд молнии, который попадает в меня и испепеляет до микроскопических частичек. И внутри все вдруг словно расцветает, как в середине мая, покрывается миллионом золотистых одуванчиков, таких свободных и сильных, ярких и приятных на ощупь, которые в любой момент могут стать невесомыми пушинками и умчаться куда угодно, и никто их ни за что не осудит. Таким же кажется мне он – парень, стоящий посреди школьного двора в компании из нескольких человек, которых, кажется, я даже не вижу. Я не знаю, как мог заметить кого-то раньше него, ведь кажется, только он один – в центре всей этой вселенной, освещающий ее и согревающий, словно яркое солнце, на лучи которого так похожи золотистые кудри его волос, выбивающиеся из-под бордовой кепки, которую он надел козырьком назад. Я вижу его в профиль, и он то и дело отворачивается, рассказывая кому-то из своей компании, видимо, что-то веселое. Но мне хватает и этого, ведь я только сейчас понимаю, что тот рассвет, которого я так долго ждал, только что произошел. Этот парень цепляет меня с первой секунды, но я тут же срываюсь с места и спешно удаляюсь со двора, а потом почти бегу и скрываюсь в здании соседнего корпуса, припадаю к стене и пытаюсь отдышаться. Не от того, что бежал, а потому, что только что понял, что хочу смотреть на него часы напролет, и я боюсь своих желаний. Потому что снова кажется, что я в том самом бассейне, иду ко дну и лишаюсь воздуха, и когда снова открою глаза, то увижу палату, заплаканную маму и ничего не почувствую. Но, вопреки всем моим страхам, желания, и, откуда ни возьмись, странные чувства, трепещущие во мне, словно крылышки бархатистых бабочек, которых, я думал, уже никогда в жизни не почувствую, снова играют во мне. И все оставшееся время в школе, а после и дома, я думаю только о нем одном – о парне, имени которого даже не знаю.