Тонкости

Хмурое утро только опустилось на не менее хмурый город. Серый, абсолютно серый город. Мелкие капли медленно стекают по стеклу, словно соревнуясь, кто первый упадёт в самый низ, лизнёт белую пластиковую раму и пропадёт навсегда. Увесистый томик летит в угол, безнадежно колыхнув тонкими просвечивающимися страницами, как только густую тишину разрезает короткий звук входящего сообщения. «я вышел из аэропорта». Вслед за книгой летит и толстый шерстяной плед, давящий на замерзшие ноги каждой ворсинкой, каждой ниточкой. Спустя минуту на кухне уже звонко перемешиваются самые различные звуки: стук ножа о дерево, звон посуды, ворчание раскалённого масла и шёпот кипящей воды. В приятную какофонию вливаются мысли, накладываясь, разбивая всё, что мешает им жить той недолговечной жизнью, что им уготована. Тихое предвкушение перебивает всё остальное. Потому что вот, сейчас, уже совсем скоро всё вокруг перемешается и будет иным. Живым, трескучим и ласковым. Полчаса и книга возвращается в тонкие руки. Ноги уже не так мёрзнут, поэтому плед безнадежно забыт ровно до того момента, как не придёт очередное короткое сообщение. «в Канаде теплее». В замке тихо и уверенно шуршит ключ, будто призывая, смотри, слушай, я тут, понял. Реакции никакой, казалось бы. Даже когда дверь отворяется и впускает в квартиру свежий воздух, тёплую улыбку и человека с рюкзаком. Реакции никакой — ни слова, ни усмешки, даже взгляд не метнулся от книги ко входу. Только спина напряглась, пальцы сжались чуть крепче и глаза словно перестали видеть. Юра весь превратился в ожидание. Усмешка трогает тонкие губы, а шорох шагов слышен чрезвычайно сильно в окружающей тишине одинокой почти пустой квартиры. Лёгкий поцелуй прерывается почти сердитым приказом, от которого так и сквозит нежностью: — Иди поешь хоть. В следующую секунду Юра уже заключён в крепкие объятья, на которые так хочется ответить, но вместо этого он опять бурчит: — Ты так убьешь меня, ты в курсе? Жан-Жак отстраняется и нечитаемым взглядом всматривается в ярко-зелёные глаза напротив. — Скорее себя, — бросает он и тут же покидает комнату. Через несколько мгновений из кухни слышится звон посуды и шум воды. Юра вздыхает и поднимается на ноги. Опять Жан-Жак ляпнул какую-то глупость, за которую хочется хорошенько стукнуть. Опять Юра не успел ничего ответить, чтобы прекратить это безобразие. Опять хочется не отпускать его не то что обратно в Канаду — на кухню.

~~~

Тихий вечер. Странная голая ветка скребется в окно, раздражая и успокаивая одновременно. Мятая постель не заправлялась целый день. В ней кушали как минимум трижды, целовались примерно часов пять, если считать суммарно, а также посмотрели примерно полтора фильма. Ну, как посмотрели. Белые простыни тонко и почти невесомо прикрывают изящное тело, оставляя простор для фантазии. Это не пошло. Только красиво. Маняще, безумно, вдохновляюще. Поэтично. — Кем ты хотел стать в детстве? Вопрос застаёт врасплох. Спина вздрагивает от неожиданно громкого голоса, пара секунд и ответ готов. — Никем. Хриплый смех раздаётся с постели. Тонкая кисть приподнимается над постелью и тут же бессильно падает обратно, а взгляд пронзительных зелёных глаз был направлен только к тени, застывшей возле окна с воздушными занавесками. Хищная усмешка превращает лицо ангела в лик демона-искусителя. — У тебя получилось. Секундное промедление приводит к тому, что тень молниеносно переносится на те самые мятые белые простыни. Тихий вскрик «эй!», вырвавшийся скорее от неожиданности, чем от возмущения, не решает ничего. Маленький дьяволёнок уже в крепких путах, бьётся, словно птица в силках. Только это сопротивление — не предсмертная схватка, борьба со смертью, сопровождающаяся тихими хрипами и печальной песней в конце. Это — тонкая игра, с переплетениями слов, поцелуев и вздохов. Это — нечто большее, чем что-то возможное. Это борьба между жизнью и жизнью. Жизнью спокойной и до безумия простой — со сладкими победами и холодной гордостью, с тихими усмешками и яростными усилиями. И такой сложной и откровенно утомляющей жизнью — с холодными ночами и сладкими поцелуями, с яростными поцелуями при встрече и тихими стонами позже. Эта борьба длится чуть дольше, чем они помнят. Иногда кажется, что она длилась вечно. Но победа никак не придёт. Не объединит их, разрывающихся между всем этим глупыми миром, не принесёт немного спокойствия и умиротворения. Потому что так интересней, так живее, так лучше. Так реальней.

~~~

Ночь темна и полна ужасов. Жан-Жак не может вспомнить, откуда эта фраза, но сейчас это и неважно. Потому что цитата абсолютно неверна. Ночь прекрасна и восхитительна. Особенно такая. Сухая ветка всё скребётся в окно, подсвеченная с обратной стороны полной луной и миллиардами звезд. Да, скорее всего, светит ярче какая-нибудь вывеска, но это неважно. Потому что непринуждённый свет попадает в комнату и освещает нечто большее и значительное, чем все драгоценности мира. Юра лежит, уткнувшись носом в постель, закрывшись от взгляда длинными волосами, кажущимися белоснежными в темноте, под влиянием одного лишь луча света. Если бы про них сейчас писали книгу, Жан-Жак уверен, что он был бы тем парнем, которого обычно называют ненадежным рассказчиком, ведь он совершенно точно понимает, что не знает, сколько времени он здесь провёл, как долго он смотрит на тихо сопящего рядом парня и совершенно точно не сможет определить количество часов, которое ещё поведёт в этой позе. Ведь от Юры, кажущегося ангелом во плоти, просто невозможно отвести взгляд. Он всегда был таким — притягательным и манящим. Есть в нём что-то, чего нет ни в ком другом — невероятная внутренняя сила, которую не сразу заметишь в этом тоненьком хрупком теле, которое, кажется, легко может переломиться от порыва ветра. Жан-Жак первое время реально боялся, до ужаса и паники, что с Юрой что-то случится, что он не сможет выдержать бешенного напора и давления со стороны окружающих, ужасно долгих и утомительных тренировок, но все страхи исчезли бесследно, как только Жан-Жак узнал Юру получше. Теперь Жан-Жак боится за себя. Боится своей зависимости от тонких запястий и длинных светлых волос, от хриплого голоса по утрам и звонкого смеха среди ночи, от грубых слов, в которых так много нежности, от смущённой улыбки после комплиментов или неожиданного поцелуя. Жан-Жак боится того, что никак не может стать свободным от всего этого и раз за разом срывается и мчится из родной Канады в холодный Санкт-Петербург, где его уже ждёт тёплый обед и Юра с зажатой в руках книгой, про которую забудет через пять минут, где тяжёлый плед как всегда валяется в углу, а ветка всё скребётся в окно. — Ты чего не спишь? — прерывает мысли Жан-Жака хриплый голос. Юра глядит на него сквозь волосы сонными глазами цвета майской травы. — Не спится, — тихо шепчет он в ответ, осторожно убирая светлую прядь с глаз, — в Канаде сейчас день. Юра быстро моргает несколько раз и садится в кровати, подавляя зевок. Через секунду он уже прижат объятьем к горячему телу и ему остаётся только устроиться поудобней, потому что никто его не отпустит теперь, сам проснулся. Жан-Жак что-то шепчет на ухо, щекоча дыханием. Проскальзывает фраза про «люблю» и Юра что-то мычит согласно, параллельно отмечая, что они опять уже лежат, тесно прижавшись друг к другу. Горячая кожа прикасается к его собственной, передаёт тепло. Шёпот прекращается, оставив за собой лишь шелест мерного дыхания куда-то в светлый затылок. Они проваливаются в сон одновременно. Спустя небольшое количество времени объятья слабнут, но они всё также лежат рядом, дыша в такт. Завтра будет новый день, но сейчас есть лишь комната, наполненная мягким светом, проникающим сквозь окно, в которое не скребётся уже даже ветка, есть ворсистый плед в углу и забытая книга на прикроватной тумбочке.