В трех с половиной миллиметрах от сердца

Не то чтобы этот раз чем-то отличался от прошлых. Все те же грязные, местами кровавые полоски бинтов, те же ссадины, кое-как заклеенные пластырем. Тот же Чоппер обеспокоенно суетящийся вокруг. Та же костерящая на чем свет стоит Нами. Тот же дымящий, но никак не подыхающий кок. Все так же. И чертова стычка с этим чертовым дозором прошла, как по нотам. И бегство на таком знакомом и родном Санни от отхаркивающих кровь правительственных псов. Все так же. Абсолютно. Нерушимо. Неизменяемо. Однако один непривычный взгляд все же имел место быть. Вот он, сверкает чернотой из потемневших от недосыпа и недоедания глазниц. Прикрывается редкими угольными ресницами. Устало закатывается от глупых предложений отдохнуть. Это явно было ненормально. Странно. Непривычно. Незнакомо. И взгляд этот липкий, раздражающий был направлен на него. От его усталости, от мрачной безысходной черноты становилось не по себе. В груди что-то тянуло болезненно, и он со стопроцентной уверенностью мог сказать, что это не от полученных ран. Не от торчащей в груди железки, которую нужно вынимать при больничной стерильности и с хирургической осторожностью. Об этом ему, пришедшему в сознание, сообщил Чоппер, с сухими красными глазами. Это тоже было непривычно. Привычнее было видеть злого, рыдающего навзрыд, дурачащегося, да просто спящего малыша. Но никак не чересчур серьезного, с обреченной жесткостью в голосе. Железка неимоверно мешала, но тот же Чоппер велел ни на дюйм не сдвигать торчащую из тела штуку. Он видел, как тот самый угольно черный с красными от недосыпа белками взгляд беспомощно метался по его груди. Но ничего не мог сделать, потому, как говорить запрещалось тоже. Видимо все из-за той же железки, угнездившейся в трех с половиной миллиметрах от сердца. Цифру тоже назвал Чоппер. Он вообще последние два дня с памятной стычки не отходил от его постели. Он и обладатель этого убийственно непривычного взгляда. Это угнетало, раздражало, накаляло чертову пропитанную антибиотиками и прочей мутью атмосферу. Железка мешала дышать, взгляд черных глаз давил, а малыш-врач немым укором его безрассудности суетился рядом. Временами хотелось взвыть. Взвыть. Выдрать с мясом чертову железяку. Дать подзатыльник мальчишке, посмевшему смотреть на него с тоской. Успокоить ночами не спавшего бедолагу Чоппера. И пойти спокойно по своим делам, переругиваясь с Ведьмой, вымещая злость на чертовом коке. Не верилось. Ни в гениального хирурга. Ни в его странный дьявольский фрукт (разве такое вообще бывает?). Не верилось ни во что, кроме этого угольного взгляда, наждаком проходившегося по закаленным нервам и раздражая, раздражая, раздражая! Даже рыжая до такой степени его не доводила, даже растущие в какой-то там прогрессии долги его так не выводили из себя. Но ведь не скажешь ничего. Молчать было тяжелее всего. А выхаркивать из себя слова вперемешку с кровью и ошметками легких, как уже упоминалось, было категорически запрещено. Взгляд приковывал к койке, с которой он при всем желании слезть не мог. Добрые накама постарались на славу, накрепко привязывая упертое и до ослиного упрямое тело к больничному ложу. Взгляд давил прессом, а он банально не мог послать раздражающий фактор далеко и на долго: например, в камбуз, поесть, иначе эта скелетина с синяками под глазами грозила использовать соседнюю койку по назначению. Выматывающее ожидание закончилось не с появлением еще одного костлявого, с такими же синяками под глазами капитана пиратов Сердца. Оно закончилось вместе со вспыхнувшим в надежде чернильным взглядом. Вместе с неуверенной улыбкой. Вместе с первым урчанием желудка, голодным ревом потревожившего склянки с лекарствами в лазарете. *** Чертова железка заняла почетное место на стене комнатушки Чоппера. А почетное место железки в трех с половиной миллиметрах от сердца наконец-то заняла вихрастая голова капитана, с привычной широкой улыбкой. С искрящими от удовольствия и сытости глазами. И, что самое главное, без какой бы то ни было тени, грозовой тучей до этого устроившейся на тощем лице. И непривычная мысль ломится к нему в поросшую зеленью голову – если он не хочет вновь видеть этот раздражающий до невыносимого скрипа зубов, до тянущей боли в груди тяжелый, тоскливый взгляд, придется в кой-то веки стать осмотрительнее.