Never forgive me and Never forget

Снова и снова это взывает к твоей душе. Скажи, что это не так. Пустота вокруг тебя. Никто не поможет, если ангелы покинули это место.

      Честно, он уже не помнил, какой сегодня день недели, какая по счёту шла дата на просохшем старом календаре. Разве это имело хоть какое-то значение? Разве его должно было так сильно волновать? Вовсе нет. С тех пор как она ушла из его бренной жизни, единственными проблемами стала частая тяга к табаку и страшная бессонница, что длилась уже не первый год.       Крепко сжимая в зубах почти докуренную сигарету, дым которой уже сумел пропитать его одежду с такой силой, что даже запах петрикора не мог его унять, Санс внимательно вслушивался в стук падающих крупных капель дождя о черепицу крыши старого дома, под крылом которого он и прятался от наступающего ливня. Такая погода уже была привычной местным жителям. Со времён аварии здесь очень редко светило солнце благодаря большому ядовитому дыму, который полностью покрывал всё небо на территории городка Эббот. Простой эксперимент оказался масштабной катастрофой для всех. Кто-то говорил, что эта вина других людей, кто-то — что это было открытой местью и призывом к войне, которая в итоге стала реальностью. Чтобы там ни было, разве уже не всё равно? Те, кто не сумел спастись, стали кормом для червей, а те, кому был дарован второй шанс, — уже не люди. И больше никогда не смогут называться ими.       Санс смутно помнил тот день, когда всё происходящее резко опустилось на плечи каждого жителя. После тщательного поиска выживших, их поместили в специальную лабораторию, где и началась новая страница их нечеловеческой жизни. Тогда он увидел немногих. Тогда он увидел её саму.       Чара всегда ему казалась достаточно тихой и миролюбивой девушкой на фоне её приёмной семейки. Для него она была, так сказать, тем самым идеалом, которого он всегда хотел, но не мог прочувствовать в своей прежней жизни. После инцидента в здании лаборатории эта девушка всеми силами пыталась помочь всем пострадавшим горожанам, что были обречены провести остаток дней в роли подопытных крыс. Она не ждала слов благодарности в свою сторону. Она никогда и ничего ни от кого не ждала. Она просто делала всё так, как считала нужным. Безобидная, но умеющая постоять за себя особа, ничего личного. Но голубоглазая не всегда была такой.       Единственный здравомыслящий и способный хоть на какое-то проявление чувств человек, она возненавидела всё человечество после того судного дня. В то время, когда другими управляла ярость и чувство мести, девушка пыталась настроить всех на здравомыслие и осторожность в своих действиях. Многие её не понимали, однако, порой некоторые даже восхищались ей, хоть Чара и не представляла из себя ничего особенного: была всего лишь простой девчонкой из приличной семьи.       Так какого вообще чёрта её образ так сильно въелся ему в голову?       По какой причине он вообще должен жалеть о её кончине?       Он не любит её и никогда не любил. Ему и сейчас плевать на неё.       Так, почему в его сердце въедаются осколки пустоты и боли утраты?       Он хочет, но не может скорбеть о ней.       И это причинило бы много душевных мучений.       Докуренный бычок падает на скрипучие доски крыльца, а оставшийся в нём огонь тушится тяжелым ботинком. Густой и резкий на запах табачный дым выдыхается из ноздрей с тяжёлым вздохом мужчины, будто забирая его проблемы и переживания. Дождь всё так же не утихал, да и казалось, что вовсе не собирался этого делать. Слякоть, сырость, грязь — погода будто сама описывала градиент эмоций каждого жителя Эббота.       Натянув капюшон своей куртки на голову, Санс всё же решился выйти из временного укрытия и продолжить свой путь по составленному им самим маршруту. Мужчина старался даже не оглядываться по сторонам, боясь, что знакомые силуэты вновь будут ему напоминать былые времена, а ностальгировать у него не было ни малейшего желания. Единственным, на что Санс пытался переключить своё внимание, были хлюпающие звуки грязи под ботинками. Натягивать сильнее капюшон, чтоб скрыться от взглядов окружающих, казалось ему более перспективным решением в это время, да и сам он не горел желанием видеть вообще кого-то из знакомых или же своего единственного младшего брата. Настроение и так ни к чёрту, а портить его на внимание остальных и вовсе не казалось ему замечательной затеей.       Санс всё сильнее нервничал.       Каждый шаг в сторону назначенного места старался отводить мужчину в пучины странных чувств, которые он не испытывал достаточно давно. Это чувство сильного переживания и полного отчаянья. Санс не раз зарекался, что все свои драгоценные эмоции он растерял ещё тогда, когда превратился в подобного монстра без каких-либо моральных ценностей. Дождь всё никак не унимался, что и злило путника в первую очередь. Его кожа хоть и привыкла к подобному холоду, но признайтесь себе — никто не любит ходить промокшим насквозь. Ладони по привычке были спрятаны в глубоких карманах куртки, где в одном из них мужчина крепко сжимал последнюю пачку с оставшимися сигаретами, пытаясь перебороть очередное желание втянутся в своеродный антидепрессант. Чувство обостренного беспокойства росло с каждым его шагом, а тот и не мог понять чему эта причина. Сердце бешено колотилось то от частых, хоть и не больших, выбросов адреналина, то от укорённого шага. Санс до сих пор не понимал, что с ним происходит.       Из состояния загнанного параноика его вывел внезапный девичий смех, что заставил его резко остановится и посмотреть в сторону его источника. Никого, кроме обломков бывшего чужого дома и парочку местных жителей, он там не увидел. Санс раздражительно фыркнул. Ещё подобных галлюцинаций ему не хватало вдобавок. Будто и так проблем было мало. Наплевав на подобный бред, он продолжил свой путь.       С каждым шагом он всё дальше отдалялся от своего бывшего когда-то небольшого городка. За спиной вновь прошлась очередная неприятная дрожь. Санс чувствовал всё большее угнетение. Такое чувство бывало у того, чью персону внимательно прожигали взглядом. Это страшно бесило мужчину в первую очередь.       Резко остановившись, Санс обернулся, дабы убедится в том, что за ним и вправду никто не следит. К счастью, кроме как пустой трассы и облезших ветвь, ранее густых, деревьев, он никого так и не увидел. — Просто прекрасно, я действительно становлюсь параноиком.       Зло фыркнув, мужчина продолжил путь. Хотелось покончить с этим поскорее.       Полдороги Санс только и делал, что перебывал в своих раздумьях и порой даже в редких приятных воспоминаниях. Зачем? Он и сам пока не понимал, только искал любую причину, лишь бы отогнать от себя ту тяжесть которая ощущалась сильнее, чем обычный камень на душе. Дождь так и не решался униматься, лужи становились всё больше, толстые ручьи воды стекали по тротуару с большой скоростью, тем самым прорисовывая свою тропинку. Мысленно мужчина усмехнулся. Чара любила дождь. Объясняла это тем, что в такую погоду приходило облегчение, все переживания, страхи, тяжесть смываются воедино с ним. Что в такую погоду было легче всего раздумывать над своими поступками, решениями, последствиями. Для Санса эта девчонка всегда казалась чудной со своим взглядом на мир. Не понятно было вообще, откуда в ней хранилась вся та надежда и светлая наивность. Слишком добра, слишком милосердна.

Твоя же доброта сыграет с тобой злую шутку. Будь осторожна к своим желаниям и стремлениям помочь. Мало кто скажет тебе «спасибо».

      И вправду, мало кто сказал после всех её поступков, ради которых она рисковала собственной жизнью. Многие считали это её прямой обязанностью, лично из того факта, что девушка была из рядов «известной» семьи, и этот факт просто выводил мужчину из себя в те моменты.       В этом мире никто и никому не был обязан. Жаль, мало кто это понимал или брал в свой расчёт до того времени, пока голубоглазая девушка была ещё жива.       Неспешно и с большим, довольно-таки омерзительным, скрипом открылись металлические, покрывшиеся ржавчиной, главные ворота некогда бывшего и разгромленного кладбища. Вступив на порог главного входа, Санс окинул взглядом всю оставшуюся местность мрачного места. Ранее это место было чуть ли не самым ухоженным. Здесь никогда не было зарослей или обломков из устаревших мемориалов, как сейчас. И если ранее это место не вызывало столь сильного напора неловкости и страха, то сейчас оно претендовало на все перечисленные номинации. Только грязь, обсохшие деревья, кусты, небольшие заросли травы покрывали оставшиеся обломки ранее качественных мемориалов. Атмосфера данного места только и веяла своей пустотой и угнетением. Это место теперь забытое, все мёртвые остались без памяти. Все, кроме одного.       Чувство сомненья теперь уже просто прожирало мужчину вплоть до самых дыр. Зачем он пришел сюда? Для чего? По своей ли инициативе или же от чувства тоски и угрызения собственной совести? Может, стоит остановится и забыть об этом? Может, причины его годовалой бессонницы хранятся именно здесь?       Санс тяжело выдохнул. Перед глазами пролистывается быстрыми кадрами её смерть. Её предсмертная просьба всё так же, как и тогда, звучала в его разуме. Она просила его остаться, ей было страшно, а он только закрыл перед её носом дверь, тем самим оставляя умирать в полном одиночестве. Он не видел её мучения, но он слышал её жалобный плач, который стихал с каждым часом. Санс был уверен — здесь его вины нет, ему просто приказали охранять вход в изолятор. Он не намеревался быть для неё нянькой, чтоб выслушивать её капризы или истерики. Уверял себя, что смерть для девчонки будет единственным спасением, которого не будет у остальных. Которого не будет у него самого.       Но, что в итоге? Где он сейчас? Неужели он и вправду будет уверен, что просьба о прощении принесёт ему хоть какую-то пользу? Это не церковь, а умерший не пастырь.       Собрав всю свою оставшуюся решимость в кулак, на очередном тяжелом выдохе мужчина направился к месту «свежего» захоронения, чей мемориал выделялся своим новым качеством и, ещё не успевший покрыться лозами свежего бурьяна, зелёного мха и плесени. Чётким и грубым шрифтом на плитке было высечено имя:

Чара Дримурр 19ХХ-20ХХ

      Ещё не зацветшая чёрно-белая фотография портрета некой покойной девушки впитывала в себя капли проливного дождя. Ни слов благодарности, ни слов почёта. Просто имя, просто время, и не более. Да, она не центр всей вселенной, но хотя бы с мелкой частью простого «спасибо» за ту, пусть и мизерную часть, что она дала всем в момент отчаянья и слабины.       Присев на корточки напротив могилы Санс долго вглядывался в почти протёртое и, скорее, единственное фото ещё ранее живой девушки. Приличный вид, аккуратные черты лица, чью светлость выдавали искренние эмоции на нём. Добрый взгляд, которого больше он не увидит… Да и вряд ли кто-либо. Ещё один погибший род, ещё одно погибшее дитя Дримурров. — Так надо было, — скорее прохрипел, нежели проговорил Санс после долгого молчания.— Ты не хотела умирать, я понимаю… Но смерть, в твоём случае, это выше милосердия, чем жизнь монстра в человеческом теле.

Зачем он говорит это сейчас? Для чего? Кому? Никто его не услышит, никто не даст ответ.

      Мужчина вроде хотел что-то ещё выдавить из себя, но нагоняющие мысли и воспоминания так сильно врезались в память, так и не давая своему «хозяину» дать более подходящий ответ.

***

— Санс, пожалуйста, — даже через достаточно прочную дверь мужчина мог чётко уловить звук девичьего плача за ней. Бедняжка, она так борется за жизнь, но в итоге вирус только сильнее пожирает её изнутри, как обглодавшая крыса. Санс молчал. — Пожалуйста, я не хочу умирать здесь одна. Пожалуйста, подай хоть знак, что ты здесь. Не оставляй меня.       Но, Санс молчал. Он никуда и не уходил. Остался за дверью. Ему всё равно на плач, ему всё равно на мольбы, ему всё равно на её смерть. У него приказ — охранять вход в изолятор, а не быть сиделкой или психотерапевтом для человеческого существа. Пусть рыдает, пусть боится… Пусть посчитает это за предательство. Ему всё равно.       Ему плевать. Ему нет дела… Ему хочется так думать. Ему нужно хладнокровие.       С каждым словом, прошением, Санс всеми силами старался подавливать всю ту бурю эмоций, которая бушевала в его душе, словно сильный ураган. Нет, ему не было жалко девчонку, смерть для неё — это подарок. Чувство измены — вот, что прожигало его до самой глубины души. Наверное, это впервые, когда старший мог действительно сопереживать кому-то, кому-то действительно важному для него самого. Сидя под дверью, Санс серьёзно мучил своё эго, чтоб получить от него лишь один ответ. Почему он не так страдал, когда его тело протыкали тысячью медицинскими иглами, чьи концы были нанизаны на резиновые трубы, по которым безумным темпом бежало лекарство? Почему ему было всё равно на тот факт, что отныне ни он, ни его брат больше не могут жить человеческой жизнью? Что больше никто не сможет вернуться на белую полосу своей жизни? Почему? Разве так всё и должно было случится? Разве он ожидал что-то иное?       Нет.       Никто не ожидал такого конца, и никто не был подготовлен к подобному.       Но какого чёрта он внезапно испытывает на себе то гнусное чувство предательства? Чем он провинился перед этой девицей? Ни он и никто другой даже не смел причинять ей подобного вреда. Никто и вовсе не просил или умолял остаться с ними. Она сама выбрала этот путь. Она сама должна была понимать все последствия.       Сансу хочется закурить.       Самопроизвольно рука потянулась к переднему карману протёртых брюк. Самый дешевый и самый дерьмовый, пропитанный ментоловым красителем табак уже неотъемлемо чувствовался на языке, а в воздухе тонкими струями, словно вытанцовывая в медленном темпе, тянулся дым из папиросы. Это успокаивало, это отвлекало. Но лишь на время.       Плач и мольбы со временем вовсе прекратились и казалось, что между героями опустился целый омут тишины. Санс наконец-то может ненадолго расслабится и не мучать совесть. Хотя, какая там «совесть» после всего того, что обрушилось на его плечи в последние годы? Выдыхая из лёгких едкий и резкий дым сигареты, мужчина на миг окунулся в омут своих мыслей. Что изменится со смертью этой девицы? Материально или духовно? Изменятся ли другие? Изменится ли он сам?       Ему жаль… Он только сейчас понимал, что ему искрение жаль этот цветок, что умирал за стенами изолятора.       Но, сам Санс никогда этого не скажет. Ни ей. Ни себе. <i>Потому что это будет уже не важно.       Мужчине и вовсе неизвестно сколько пройдёт времени, прежде чем он откроет тяжелую металлическую дверь и увидит за ней лишь бездыханное, покрывшиеся гнойными волдырями и с набухшими кровяными сосудами хрупкое тело. Он только хотел, чтобы подобное случилось как можно скорее. Он отнесёт тело Альфис, а та его ещё больше изувечит для своего «важнейшего» опыта, а старшему Дримурру будет плевать. Этот вечно хмурый и серьёзный мужлан давно смирился со многим, что даже смерть единственной дочери вовсе не огорчит его. А вот её приёмная мать Ториэль… Бедняга свихнётся, но не покажет этого, ибо… Ибо придумает что-то, что могло бы угасить её боль. Санс мог бы предположить, что женщина многому чего научилась у Чары, но свой характер она точно оставит при себе. — Как долго мы уже здесь? — тот самый нежный и трепетный голосок донёсся до ушей мужчины, когда тот зажег зажигалку и готов был закурить в очередной раз. Услышать её голос для него было неожиданностью. Девушка умолкла ещё три дня назад. Она не решалась заводить разговор о какой-либо теме, знала, что это всё равно будет бесполезно. Санс ни разу не дал ей ответ на любой вопрос или же не поддержал с ней разговор.       Мужчина понял, что теперь она чувствует отчаянье. Страх, истерика, печаль… Нет, печаль ещё долго не покинет её сердце. Скорее Чара уже просто смирилась с тем, что больше никто её не услышит и не придет. Как, впрочем, всегда.       Он так долго скучал по ней, да и сейчас скучает. Ему нельзя поддаваться своим прихотям и почти открытым чувствам. Абсурд того, что будет, если он всё же заберёт её из комнаты и уведёт подальше от города. Он не спасёт её. — Я не знаю, — выпалил тот своим почти осипшим голосом, но с громкими нотами в голосе. Лишь бы она не ответила. Лишь бы она скорее умолкла навеки. Это всё, что ему хотелось в тот момент. Но, чёрт возьми, как же он скучал по этому голосу. — Я думала, что ты покинул это место. Думала, что не торчишь в четырёх стенах, подобно мне, — её голос казался нежным эхом, что разносился по стенкам помещения. Но Санс точно слышал отчётливые ноты страдания. Как бы девушка ни пыталась этого скрыть. — Я не выходил отсюда с того дня как, запер тебя здесь. Меня поставили сюда на пост, чтобы в день твоей смерти принести твоё мёртвое тело всем на обозрение, — это прозвучало достаточно грубо, но, кажется, девушка просто не придала значения. Или не проявила желания. — Мне жаль, что ты сейчас сидишь здесь и выслушиваешь мой плач и горечи за стеной. Я думала, что нахожусь в этом месте совершенно одна.       Санс горько усмехнулся.       Он слышал многое и многое помнил с тех слов. Он думал, что девушка однажды произнесёт слова презрения и брани на свою прошлую семью и на других не менее важных ей людей. Что будет кричать о том, что они подобны предателям и лжецам… Но и такого тоже не было.       Воздух стал только тяжелее, когда прозрачный дым выходил из лёгких и заполнял собой всё пространство той тяжелой атмосферы, что образовалась из скопившегося нагнетания ожидаемого. Цветок вял с каждым с днём и скоро собирался истлеть. Его как будто вырвали с корнем, и он больше не вырастет на этой гнилой земле.       Санс не ответил. Он больше не хотел произносить ни слова. Ему нужно время для смирения. Он считал это отличным испытанием для того, чтобы его мёртвое сердце вновь покрылось льдом, а его «живые» чувства заменили хладнокровие. Малодушие не его конёк. — Здесь так холодно, — почти полушепотом произнесла девушка. — Или мне уже так кажется, потому что тепло покидает меня… Ты не замёрзнешь здесь?       Из уст Санса вновь вырвался смешок. И снова он был горестным, ведь он больше не человек и давно перестал ощущать присущее людскому дискомфорта. Видимо, Чара начинала бредить. Значит, осталось недолго для неё. Быть может, ему следует всё же поговорить с ней, прежде чем она умрёт? Оказать ей небольшую услугу?</i> — Санс… Прошу, поговори со мной. Мне страшно уходить в небытие в одиночку.       Но он молчит. Он всегда был страшным молчуном, сколько себя помнит. Никогда не вёл разговор по-душам, никогда не отвечал на вопросы несущие в себе скукоту и прочую бессмыслицу. Санс уверен, что поэтому он не всегда был обделён вниманием окружающих. Он был подобным призраку в своей прошлой жизни. Призраком, которого заметила только она.       Нет… Он не просил её о подобном. Она сама начала своевольничать. Это не доброта, это не сожаление… Это подобно жалости. Эта девчонка… Она испытывала всегда жалость, но не сострадание. А это хуже всего.       Чёрт… Он опять пытается её возненавидеть, лишь бы оттолкнуть куда подальше. Даже сейчас она имеет право, для того, чтобы её тоже пожалели, чтобы хоть кто-то начал скорбеть. Мысль о том, что перед уходом девушка не увидится со своими родителями, казалась нелепой. Если же Чара захотела бы попрощаться, то больше предпочла проститься с матерью. Она как-то рассказывала, что Ториэль, не смотря на свой жёсткий и слегка маразматичный характер, любила и относилась к ней, будто к собственной дочери. Даже понятия не имела почему. — И чего ты хочешь от меня? — ответил Санс слегка раздражённо.       Зачем он так с ней? Она же попросила только исполнить её последнее желание… Ведь больше не у кого попросить. — Я… Я не знаю чего хочу, — горестно ответила девушка — Я боюсь, что будет дальше… Больше нет сил страдать, но я не знаю, что ждёт меня в пустоте. Только холод и тьма? — Я не знаю… Знаю только то, что смерть для тебя подобна дару. Жить и осознавать то, что ты больше не человек, а всего лишь ходячая куча мёртвого мяса не лучше, — проговорил Санс.       Чара умирала, иначе она не задавала подобного вопроса о жизни и смерти. Ей лучше бы вспоминать те моменты, что были до катастрофы. Так будет не страшно, только больно. Если бы Санс и вовсе не знал Чару, то не сидел бы здесь и не говорил за стенкой. — Может ты прав, — всхлипнув ответила девушка, — Но это не лучше, чем осознавать то, что твои минуты подходят к концу. Это мучительно, словно это страшная пытка без увечий. Моё время на исходе, я знаю. И от этого мне страшно и люто чужим. Знаю, что ты не особый любитель поговорить, но просто дай мне знать, что ты здесь. С другим я бы так не говорила. Я доверяю тебе больше. «Доверяю тебе больше» Если бы Санс мог ответить взаимностью, то ответил бы. Он мало кому доверяет, кроме своего несносного и пылкого младшего брата Папайруса. Его доверие невозможно заслужить, но раз уж он начал говорить с этой девчонкой без сарказма или язвительности, то это же не может значить, что она теперь тоже для него важна? Или может? Он запутался. Он готов был молить смерть, чтобы та как можно быстрее забрала его цветок в лучший мир. Этот она точно не заслуживает. — Если однажды решишься поговорить с моими родителями, то скажи им, чтобы они забыли обо мне. Если понадобится, то пусть сожгут мои вещи, когда в зимние морозы их примет в объятия холод… Именно таким способом они забыли о смерти моего брата, о смерти их родного сына… Это глупая просьба, но пусть будет так. Я не хочу, чтобы меня помнили именно такой. — Какой «такой»? — Такой жалкой. Я не смогла быть достойным ребёнком в их семье, так пусть они и не будут помнить обо мне. — Как пожелаешь.       Сжечь вещи ещё не значит «просто забыть». Скоро этот бред закончится и уста голубоглазой закроются навеки и не выговорят больше ни слова. Осталось только подождать и тогда… Тогда просто умрёт последний смертный.       И тогда на следующий день он найдёт её остывший труп, что будет покрыт её собственной кровью, лежащий в этой алой и подсохшей жидкости. Сердце перестанет биться, и душа покинет свою оболочку. Час пик пробьёт, и в семье Дримурров наступит траур. — Прощай.

***

— Я думала, что кроме меня сюда больше никто не приходит, — знакомый терпкий женский голос раздался за спиной мужчины. Невольно тот обернулся в его сторону.       Этот образ мало кто забудет. Миссис Дримурр отличалась от других своим изысканным вкусом в одеяниях и присущей для любой женщины гордостью. Несмотря на безобразную погоду, её одежда не отличалась от созданного ей вкуса: чёрные туфли на небольшом каблуке прекрасно сочетались с тем облегающим средней длины чёрным платьем, которое ранее было популярно среди ценителей винтажного стиля. Замшевые перчатки воронбьего цвета плотно закрывали её обгоревшую и рубцовую кожу, которая пострадала в день аварии и ещё сильнее изувечилась в шкуре подопытной крысы. Они были не для красоты, это точно, но отлично сочетались стой же искусной дамской шляпой с широкими полями. В руке она держала зонт, что укрывал её от дождя, а в другой… Те самые любимые цветы своей дочери — желтые лютики.       Санса даже не интересовало, где она их нашла, ведь на их территории ни одна растительность больше не проросла. Возможно, она их разводила в своей камере в лабораторном центре? — Что ты тут делаешь? — проговорила женщина, когда подошла поближе к могиле и к мужчине.       Эх, знал бы он сам зачем. Ему просто некуда больше идти. К брату? На кой? Он уже не маленький мальчик и сможет сам позаботиться о себе, а состояние старшего его ни разу не интересовало. У него своя жизнь. Он уже не тот Папайрус, которого знал Санс. — Мне больше некуда идти, — сухо ответил тот. Ответ состоящих из трёх слов был здесь не уместен и глуп.       Женщина усмехнулась, будто услышала забавную шутку. — Я думал, что сюда больше никто не ходит. — У меня дочь умерла. Которую я любила больше всех. Как думаешь, я бы приходила сюда попусту? — отрезала та, будто услышала в свой адрес скрытое оскорбление. Может, и не скрытое.       Маленький букет с лютиками она положила на могилу, перед этим оборвав несколько засохших лоз, что обвили каменный мемориал. А он даже пришел сюда без ничего. Несколько минут они так и простояли в молчании, тишину развеивал разве что прерывистый ветер и стук каплей дождя об цемент плиты. Оба не знали что и сказать друг-другу, не знали с чего начать и закончить разговор, да и был ли он к месту на данный момент? Тут не о чём говорить и не о ком. Ещё несколько недель назад Санс видел, как эта женщина была готова отдаться в руки апатии, когда узнала о смерти Чары. Но, приход в это место по собственной инициативе со стороны этой женщины вряд ли можно назвать простым безразличием. — Вряд ли бы ты пришёл сюда лишь потому, что тебе «некуда идти», — проговорила Ториэль, тем самым разрушив тот купол тишины, к которому мужчина только приспособился, а после посмотрел на неё, — Не так ли? В это место никто не приходит просто так. Не та атмосфера, не тот уют.       Санс не ответил. Только слушал, не перебивая. — Моя девчонка явно оставила след в твоей затухшей душонке. Зная твою мрачность, ты всё равно с ней разговаривал, отвечал на её, порою глупые, вопросы и никогда не повышал на неё голос. Это выглядело довольно странно в моих глазах… Да и в других тоже. Ты пришел сюдя для того, чтобы почтить память об её уходе? На похоронах тебя не было видно. Меня не интересует, где ты ошивался все прошедшие дни, но я не думала, что ты всё же придёшь. — Порой всё меняется в другую сторону. Не так ли, миссис? — Прекрати меня так называть, я больше не хочу знать, что замужняя. Мой муж стал настоящим чудовищем внутри. Его интересует месть всему человечеству и больше ничего. А мне просто надо с кем-то разделить своё горе. — Я — не лучшая компания для такого. Я пришёл не почитать память о вашей дочери. — Тогда зачем ты здесь? — Я… Сам не знаю, — проговорил Санс, натянув свой капюшон сильнее. Он не хотел, чтоб эта женщина смотрела ему в глаза и увидела в них изъян. Неужели он и вправду любил эту девчонку? Неужели эти чувства всё-таки не ложь, как он думал раньше. Не привязанность, не дружелюбие… Нет… Это бредни. Он просто бредит. — Эта слепая девчонка… Фриск, — продолжил тот. — Почему бы вам не начать заботиться о ней? Утопить своё горе можно только в нужном деле. — Глупый мальчишка, разве ты не понимаешь, что мою дочь мне никто не заменит? — отрезала женщина, косо посмотрев на Санса. — Это не вещь, что можно заменить. — Этой девчонке нужна семья. Она не может вечно ошиваться с моим братом или с другими. Фриск заслуживает вашего внимания, а вы заслуживаете вновь чувствовать себя кому-то нужной. Подумайте об этом.       Дождь не собирался утихать ещё очень долго, никто из них больше не произнёс слова. Они не хотели сейчас говорить, да и не о чем было. Санс знал, что вскоре всё закончиться. Таков финал этой истории. Печален он? Для кого-то да, а для кого-то — нет. Кому-то плевать. Но не для него, не сейчас.       Разговор окончен. Санс разверзнулся назад и поспешным шагом направился ко входным воротам, оставляя подавленную горем женщину в одиночестве.       Он только хотел попрощаться.       Он пришел проститься. Его желание исполнено.