Однострочники. Записки на манжетах

— Я готов. Обнажённый по пояс, он стоит на коленях. Вокруг — ни души; притихли и птицы, что живут у горного озера. От наставника веет мерным, спокойным одобрением. — Встань. Развернись, — командует Плэгас. Палпатин повинуется, глядя в дымно-синюю даль. Он ждал этого дня невероятно долго; но кто мог знать, что вместо ликования сейчас придёт смятение, трепет?.. Плэгас видит их, как на ладони, но абсолютно не удивлён. — Первое время для тебя будут непривычными твои новые границы, — острие клинка касается кожи и делает первый, пока ещё ничего не значащий надрез. — Это не должно тебя смущать. — Я готов, Мастер, — повторяет тот. Больше слов не требуется. Лезвие делает разворот и глубже врезается в кожу. …Движения мууна неспешны и в меру болезненны. Слишком методичны и искусны, чтобы навредить, но достаточно сильны, чтобы следы остались навсегда. Горы вдали расплываются в блики; ученик, не в силах глядеть на острую рябь, прикрывает глаза. Боль становится выносимой. Вереница знаков неспешно проплывает перед внутренним взором, и от этого захватывает дух. Каждая новая татуировка — он прекрасно помнит их значения и начертания… — помимо боли несёт новый фрагмент смысла. Жгучие прикосновения ветра к свежим ранам будто сжигают всё прежнее: восторженное, неточное, слабое. Так нужно, — говорит себе Палпатин; и боль, напоённая смыслом, превращается — в средство, в путь, в наслаждение. …Ритуал длится долго, исполняясь нарочито медленно. Но вот, наконец, рука Мастера выводит последний знак. — Иди в озеро, — лёгкий толчок в плечо рукояткой ножа. Ученик повинуется. Соль, растворённая в розоватой воде, должна ускорить заживление и закрепить на коже ситхские символы. Пережив очередную волну боли, он выбирается из воды и позволяет себе осмотреться. После всего — странно видеть на водной глади отражение прежнего себя: рыжеватого, слегка надменного юноши с острым, не в меру легковоспламеняющимся взором… Того Палпатина, которого отныне не стало. И ученика, наглухо затянутого в орнамент древних знаков, охватывает неясное сожаление. Но теперь оно способно вызвать лишь смех.