Неразлучные

В ту ночь Элиасу так и не удалось заснуть. После приезда домой он весь оставшийся вечер словно ощущал тот след от пощечины в школе и привкус крови на губах. В машине, когда они молча ехали домой, за ужином, на котором мрачно сидящий напротив отец даже не хотел смотреть в его сторону, когда его отправили спать… вся эта дорогая комната виделась ему еще более страшной и враждебной, чем прежде. Та мысль, что отец поднял на него руку, что так говорил с ним, не давала ему покоя. Казалось, мир вокруг него перевернулся еще раз. Все те обиды в детстве, когда их с Лукасом высмеивали и гнали отовсюду в родном городке, даже избиения и унижения в школе несколько отошли на второй план по сравнению с этой одной, сильной пощечиной отца. Ведь сейчас Рихтер являлся тем человеком, от которого мальчик полностью зависел, на кого хотел надеяться и доверять. И если до этого вечера он не терял надежды, что искренне и в собственных мыслях когда-нибудь сможет называть его отцом, то после не осталось и ее. Элиас сел на постели, по самый подбородок закутавшись в одеяло, и включил ночник, все еще напряженно вглядываясь в каждый угол комнаты. Со светом он не так боялся, но все равно, как только темнело, он чувствовал себя потерянным и совершенно одиноким. Это чувство не уходило практически ни на минуту. В школе, дома, засыпая в кровати, даже моясь в большой пенной ванне. Раньше, несмотря на то, что братья, конечно, хотели разделиться, ему нравилось все делать вместе с Лукасом. Ведь он всегда знал, что, как и зачем нужно предпринять, всегда находил, что сказать, как решить возникшие проблемы. Элиас являлся в их «паре» этаким сдерживающим фактором, более спокойным, зависимым и послушным. И теперь ему не хватало брата, как половины самого себя. Он совершенно не умел быть самостоятельным, прожив всю жизнь в роли ведомого. - Лукас, я так хочу, чтобы ты сейчас был здесь. Я очень боюсь. Я просто… не понимаю, зачем я в этом доме. Зачем я нужен Рихтерам. Николь чаще всего делает вид, что меня нет, Роза, бабушка, постоянно пытается то примерить на меня что-то, то сделать прическу, то перестановку в моей комнате, а Олаф… у меня такое ощущение, что он хочет похвастаться мной… перед друзьями, знакомыми, коллегами… а когда это не получается, он злится… а сегодня он ударил меня… мне кажется, это не в последний раз. Что мне делать? Я ведь не могу просто сбежать отсюда… за пару месяцев я так и не узнал город, в котором теперь живу. Мне страшно… почему тебя нет со мной рядом?.. Ты так нужен мне... – Элиас зажмурился, сильнее сжав пальцами мягкий мех игрушечного медведя, и уткнулся лицом в одеяло, чувствуя, как и всегда, если ему становилось страшно или обидно, ноющую боль в груди. «Почему же не можешь? А если все-таки попробовать?..» - мальчик резко поднял голову от этой, словно чужой мысли. - Но куда я пойду? И как… - осторожно прошептал он, медленно оглядываясь в полутемной комнате. «Мы что-нибудь придумаем,» - мальчик явственно услышал «ответ» брата в своих мыслях. Эту фразу Лукас часто говорил в тех ситуациях, когда они оба не знали, что делать, но в итоге брат непременно находил решение. Элиас тихо поднялся с постели и, подойдя к окну, взглянул вниз. Большой город жил своей обычной ночной жизнью. Вдалеке светились огни и вывески, улицы хорошо освещались фонарями, машины неустанно неслись в самых разных направлениях. Мальчик перевел взгляд на соседний дом, за которым нередко наблюдал перед сном, почему-то это отвлекало и успокаивало. Там, как обычно, жизнь шла по уже выученному им сценарию. Прямо напротив ругалась семейная пара, чуть поодаль, вверх в подзорную трубу смотрел мужчина в темной комнате, в самом крайнем окне на подоконнике устраивался огромный кот. Может, и его кто-то запомнил как мальчика, подолгу смотрящего в окно по ночам. Если, конечно, эти люди замечали хоть что-то вокруг. Возможно, он простоял бы так еще долго, если бы не ощущение, что его плеча кто-то коснулся. Мальчик резко обернулся, но комната оставалась по-прежнему пустой. «Пора… пока все тихо…» - Элиас согласился с этой мыслью, настойчиво прозвучавшей у него в голове, и тихо, чтобы не создавать лишнего шума, принялся одеваться и собирать самое необходимое – тетрадку, куда он вклеивал понравившиеся рисунки, половину шоколадки, красивый брелок, в виде шарика, в котором «плавали» разные фигурки, небольшого игрушечного щенка и телефон с фонариком. Застегнув рюкзак, он прислушался к звукам в квартире, и, убедившись, что все тихо, осторожно вышел из комнаты. За дверью в спальню Розы уже погас свет, Николь явно проводила время в ванной, а Олаф в своем кабинете. Все, как и всегда. Единственная трудность состояла в том, что небольшой ящичек, где находились ключи, висел рядом с дверью в кабинет Рихтера. «Ты справишься, давай,» - раздался словно у самого его уха знакомый голос, и Элиас решительно направился в сторону ящика, стараясь идти как можно тише и осторожнее. Подойдя, он аккуратно подцепил дверцу и, взяв все ключи, которые там были, чтобы не ошибиться, поспешно пошел к входной двери. «Ну вот, все не так сложно. Осталось только подобрать правильный,» - с облегчением подумал он и, остановившись у выхода, выбрал из нескольких связок наугад одну, примеряясь к замочной скважине. Как он и ожидал, с первого раза не получилось, и в ход пошел следующий ключ. По виду он вполне подходил, но когда мальчик попытался вставить его в замок, тот выскользнул из рук, со звонким металлическим звуком упав на пол. Нервно оглядевшись, Элиас поспешно нагнулся, подбирая его, но, подняв голову, увидел, что дверную ручку придерживает чья-то ладонь. Над ним стоял Олаф Рихтер, недовольно прищурившись, глядя на мальчика сверху вниз. - И куда это ты собрался, Элиас, могу я узнать? – медленно спросил он, не отрывая взгляда от побледневшего растерянного сына. - Я… я не хочу здесь больше оставаться! Я хочу домой! - Твой дом теперь здесь, если ты забыл. Куда ты пойдешь? – плавно открыв ключом дверь и нажимая на ручку, спросил Олаф. - К маме! Я хочу вернуться к маме! - Твоя мама вовсе не ждет тебя. Зачем ей тот, из-за кого умер ее любимый сын? Вспомни, ведь она всегда любила Лукаса больше. Более сильный, самостоятельный, способный… а ты… ты ей больше не нужен, мой дорогой. - Неправда! Я не верю вам! Мама, в отличие от вас, никогда не била меня и никогда не говорила со мной так! Она любила нас обоих! - Глупый ребенок. Если бы она хотела видеть тебя, разве не пришла бы она в больницу? Разве не стала бы искать тебя? Да хотя бы позвонила! Но она этого не сделала, правда? А что до той пощечины, так ты ее заслужил. Ты опозорил меня перед всеми, теперь все будут считать, что мой наследник – слюнтяй и слабак. Ты очень огорчил меня сегодня, и продолжаешь это делать. Я дал тебе все для нормальной жизни – дом, семью, образование, все, что пожелаешь! Все, о чем многие дети не могут даже мечтать! Чего тебе еще надо? Так ты хочешь меня отблагодарить?! Опозорить перед всеми и сбежать к матери-неудачнице, которая тебя не ждет?! - Мама ждет меня! Я знаю, что ждет! - Ну тогда вперед! Иди! Иди к своей мамочке! Через месяц дойдешь, может быть! Смотрю, у тебя даже вещи собраны. И что же у нас там? – отобрав у мальчика портфель, он принялся доставать оттуда все, собранное Элиасом, - тетрадка с наклейками, игрушки, сладости… далеко пойдешь, - усмехнулся он, со злостью взглянув в глаза сына, готового расплакаться, казалось, в любой момент, и распахнул перед ним дверь, - вперед, чего ты ждешь? Не глядя на отца, Элиас пошел к двери, намереваясь выйти. Уйти хоть куда-нибудь, лишь бы не видеть больше этого человека и не слышать бесконечных упреков, его слов о матери и прочего. Но, как только он переступил порог квартиры, Рихтер схватил его за плечо, резко поворачивая обратно и захлопывая дверь. - Ну уж нет. Думаешь, все так просто? Хочу – живу за ваш счет, хочу – ухожу посреди ночи! Так дело не пойдет. Если тебе здесь что-то не нравится – придется смириться. Пока ты находишься здесь, ты обязан следовать правилам этого дома. Тебе все понятно? Марш в свою комнату! И чтобы через полчаса спал! – буквально протащив мальчика по коридору к его комнате и втолкнув туда, сказал Олаф, закрывая дверь на ключ с обратной стороны. Элиас чувствовал, что его трясет, от обиды, страха, ощущения полнейшей беспомощности. Он, швырнув уже пустой портфель в аккуратную белую дверь, упал лицом вниз на кровать. Хотелось кричать, разбить что-нибудь или хотя бы кинуть, но на шум непременно пришел бы Олаф и стал бы снова что-то говорить, а этого ему хотелось меньше всего. Олаф Рихтер, лежа на широкой удобной кровати, лениво наблюдал, как его жена, Николь, вертится у зеркала в новом, до неприличия облегающем платье, то накидывая легкую шаль на плечи, то снимая ее. - Ну что ты так смотришь на меня, дорогой? Я же должна общаться с подругами, не все же мне сидеть дома, как диванная собачка, - бросив быстрый взгляд на его недовольное лицо, сказала она и уже в который раз поправила стрелки у глаз. - И для подруг ты так наряжаешься? – хмыкнул он в ответ и потянулся за газетой. То, куда направлялась его жена на самом деле, заботило его мало. Она являлась для него этаким обязательным красивым атрибутом, а как и что она делала, его ничуть не волновало. Главным было, чтобы она не рассказывала на каждом углу о своих похождениях, и Николь уже пятый год следовала правилам этой игры: делай, что хочешь, но не выставляй это напоказ. - Для подруг. Или ты хочешь, чтобы они подумали, что жене одного из самых успешных предпринимателей этого года нечего носить? – Николь изобразила на своем лице дежурную улыбку и, быстро поцеловав мужа в щеку, скрылась за дверью. - Шлюха, - презрительно фыркнул мужчина ей вслед и увлекся чтением глупой городской газеты, что давно стало своего рода традицией перед сном. Он не помнил, кто и когда выключил лампу у его стороны постели, как он уснул и во сколько. Безумно хотелось спать, но ощущение, что кто-то пристально на него смотрит, не давало покоя. Мужчина приподнялся на постели, оглядываясь по сторонам. В комнате ничего не изменилось, все осталось на своих местах, рядом никого не было, кроме новорожденного сына в кроватке у окна. Он встал, подходя к ребенку. Тот мирно спал в ворохе красивых подушек, закутанный в бело-голубое одеяльце, но когда отец приблизился к нему, открыл глаза и сразу расплакался. - Ну что ты, все хорошо. Папа рядом, что ты плачешь? – решив взять сына на руки, Олаф просунул ладонь в кроватку, но тут же почувствовал, что что-то не так. Сдернув одеяло с плачущего ребенка, он отступил на шаг назад, едва не споткнувшись о дорогой торшер. Перед ним лежали двое кричащих младенцев, сросшихся отвратительной полоской кожи в нижней части груди. - Нет! Нет, этого не может быть! Уберите их отсюда! – воскликнул он, чувствуя, как бешено забилось сердце. - Ну что ты кричишь, папочка? Это же твои дети… продолжение тебя… на что ты еще рассчитывал? – раздался рядом негромкий детский голос и, снова посмотрев в сторону кроватки, он увидел склонившегося над ней мальчика лет восьми, бледного, с растрепанными темно-каштановыми волосами, одетого в какое-то невообразимое старье. - Ты… Лукас?.. - Надо же. Ты нас различаешь, - улыбнулся мальчик, хотя Олафу эта улыбка показалась больше похожей на оскал, - правильно. Думал, так просто избавиться от меня? - Тебя не должно здесь быть! Не подходи ко мне! – вскочив с постели, воскликнул Олаф, но мальчик, плавно проведя кончиками пальцев по оборкам на детской кроватке, направился прямо к нему. - Почему же? Может быть… - он резко оказался стоящим вплотную к Рихтеру, - я хочу обнять своего дорогого папочку… - Прочь! Уйди от меня! – Олаф хотел оттолкнуть мальчишку от себя или хотя бы отойти от него, но при резкой попытке ему стало невыносимо больно в груди и, посмотрев туда, он увидел, что его с этим ребенком соединяет плотный кусок кожи. Не спрятаться, не убежать… испытывая ужас от этого ощущения, Рихтер закричал, беспорядочно метаясь по комнате, но Лукас по-прежнему находился перед его глазами, связанный с ним, казалось, неразрывно. - И от кого же ты хочешь убежать? От меня? Или от себя? От себя не спрячешься, куда не беги. Что, думаешь, никогда не придется расплачиваться за то, что ты сделал и продолжаешь делать? – мальчик с ненормальной для восьмилетнего ребенка силой толкнул Олафа к зеркалу, заставляя смотреть в него, - взгляни, кого ты там видишь? Мужчина испуганно замер, видя, как отражение Лукаса вытянулось у него на глазах. Из симпатичного мальчика он в считанные секунды превратился в нескладного подростка с неестественным, словно сумасшедшим, выражением лица. - Уйди! Убирайся! Оставь меня в покое! Ты умер! Олаф поспешно отвернулся, тут же сталкиваясь со злым взглядом сына, стоящего рядом с ним. На отражение он больше не решался взглянуть. Мальчик звонко рассмеялся, видя это, и протянул ему нож, холодно глядя в расширенные глаза Рихтера снизу вверх. - Давай, освободись от меня, если не хочешь помнить! - Но я не могу… резать по живому… не могу! - Режь! – всунув нож в руку отца, Лукас с силой сжал его пальцы так, что тот заорал от боли, чувствуя, как лезвие резко и глубоко впилось в его ладонь. - Нет! Пусти! Тебя здесь нет! Ты – просто дурной сон! - Да ну? Я всегда буду рядом, папочка, - хмыкнул мальчик и, почти что до хруста сжав руку Рихтера, взмахнул ею, перерезая толстую полоску кожи между их телами. Олаф взвыл от дикой боли, пронзившей все его тело, хватаясь за буквально разорванную грудь, и в этот момент резко сел на постели, обливаясь холодным потом. - О господи… сон… всего лишь кошмарный сон… - пробормотал он, убрав руки от груди, которыми с силой зажимал приснившуюся ему огромную рану. Еще какое-то время после кошмара, ощущение сильнейшего страха и боли в груди не хотело отступать, и Олаф, тяжело дыша, сидел на постели, боязливо оглядываясь. Спальня ничуть не изменилась. Рядом горел свет, на его коленях лежала недочитанная газета, воздух пах дорогими духами Николь. Все, как и всегда, но Рихтер чувствовал, что сегодня ему уже не удастся уснуть, особенно в этой комнате. Он вышел в коридор, слушая тишину огромной шестикомнатной квартиры. Николь, наверняка, как обычно, вернется под утро, мать не изменяла своей привычке ложиться рано. Его взгляд упал на самую дальнюю дверь в коридоре, в детскую комнату, и, сам не зная, зачем, Олаф направился в ту сторону. Тихо открыв дверь и пройдя в спальню сына, он остановился у заваленной игрушками постели мальчика, глядя на него. Элиас спал, наполовину укрывшись покрывалом, не переодеваясь в пижаму, обеими руками крепко прижимая к себе лежащего с правой стороны медведя, единственную игрушку, которую он полюбил из всех, что заполняли детскую. Он выглядел обычным милым ребенком, едва заметно улыбался во сне, иногда неразборчиво шептал что-то и хмурился, сильнее сжимая пальцами любимую игрушку. Но перед глазами Рихтера стоял сейчас совершенно другой образ, тот, который он только что видел во сне. «Ты, должно быть, ждешь, что я попрошу у тебя прощения? Нет. Этого не будет. Поощрять слабость, значит, самому становиться таким. Я все же надеюсь, я не ошибся, когда забрал тебя…» Мужчина задумчиво провел пальцами по растрепанным прядкам чуть длинных волос сына и, вновь и вновь возвращаясь к приснившемуся, невольно сжал их в пальцах, стиснув зубы. Мальчишка вскрикнул, резко повернув голову, и испуганно уставился на него, отодвигаясь на другую сторону кровати. - Что вы делаете? Что вам надо? - Ничего, Элиас. Пришел проверить, как ты спишь, ведь завтра рано вставать. Я не собирался тебя будить. Спи, - медленно поднявшись с его кровати и не оборачиваясь, Олаф прошел к дверям, и мальчик замер, нервно глядя ему вслед. Дверь тихо открылась, рядом раздались легкие торопливые шаги, затем звук раздвигаемых штор и холодный утренний свет залил и без того белую комнату. - Элиас, просыпайся, ты же проспишь все на свете! Вставай, - склонившись над внуком, как и обычно бодро сообщила Роза. - Я не сплю, - отозвался мальчик, но не стал поворачиваться в ее сторону. - А что ты лежишь тогда? Шофер будет ждать через час, давай, поднимайся, - потянув край его одеяла, продолжала пожилая женщина. - Я никуда не пойду, - по-прежнему лежа лицом к стене и не давая ей снять с себя одеяло, сказал Элиас. - Что значит – не пойдешь? Ты снова заболел? – она настойчиво потянула внука за плечо, поворачивая на спину, чтобы видеть его лицо. - Нет, но я никуда не пойду. Я не хочу, - мельком взглянув на нее, ответил Элиас, и Роза вздрогнула, видя, что мальчик совершенно бледный, с покрасневшими, явно от слез, глазами и губы покусаны до крови. - О господи! Что с тобой? Ты ужасно выглядишь! - Какая разница, что со мной? Вы не заставите меня встать. Я никуда не пойду, - снова отворачиваясь, сказал он, и бабушка растерянно отошла от него, не находя слов, чтобы уговорить внука, затем и вовсе выходя из комнаты. Элиас зажмурился, натянув на себя одеяло по самые уши, чувствуя, что его знобит от бессонной ночи и всех тех мыслей, которые не давали ему покоя. Он не пытался намеренно изображать протест, не делал вид, что не слышит отца и бабушку и не собирается поворачиваться к ним лицом. Просто не осталось сил и кружилась голова, а желание было только одно – оказаться дома, с мамой и братом, подальше отсюда. Он смутно слышал раздающиеся над собой сначала сердитые, затем взволнованные голоса, кто-то уходил и приходил, то и дело пытаясь заставить его встать. - Да, госпожа Штраус, он заболел, сегодня его не будет в школе. Нет нет, ничего серьезного, что вы… небольшая простуда. Да, спасибо, я передам ему, - мальчик едва заметно усмехнулся, слыша, что Рихтер снова врет, чтобы при посторонних изобразить идеальную семью и его в качестве идеального сына, такого, как ему зачем-то хотелось. Дверь закрылась с обратной стороны. Сколько еще он пролежал так, мальчик не помнил. Обрывки воспоминаний, спутанные мысли, ощущение то полного одиночества, то чьего-то незримого присутствия, кратковременный сон с неприятным пробуждением… чтобы избавиться от этого, он решил подняться, и к своему удивлению обнаружил, что прошло уже несколько часов. Время шло к обеду, и Рихтер сейчас наверняка находился на работе, а потому Элиас, прислушавшись к звукам, раздающимся в квартире, осмелился выйти из комнаты. - Ох, Бетти, как печально от тебя это слышать. Значит, все опять отменяется? Полгода назад он не разрешил тебе потратиться на вечернее платье, потом не пустил с нами на море, теперь он еще и заставляет тебя изображать заботливую мамашу? Почему бы вам не нанять няньку, сиделку или кого там? Подумаешь! У нас тоже в доме ребенок, я же говорила, помнишь? Да, этот… сын Олафа. Не помню, то ли семь, то ли восемь. Да мне-то какая разница? Слава Богу, мне не приходится с ним возиться. Если бы муж захотел? Я итак согласилась на то, чтобы он жил здесь, только при условии, что кроме как на людях, ко мне это не будет иметь никакого отношения… ну так что, мне снова придется идти вдвоем с этой занудой Кэтрин? – Николь, держа в одной руке бокал с коктейлем, в другой тонкий телефон, расхаживала по кухне. Элиас, невесело усмехнулся, остановившись в дверях, став невольным свидетелем этого разговора. - Ты тут? Минутку, дорогая. Скажу ребенку пару слов, - заметив его, молодая женщина недовольно поджала губы и склонила голову на бок, - ты подслушиваешь, маленький негодник? Или следишь за мной? Куда это ты так смотришь? – небрежно поправив широкий вырез халата, под которым явно ничего не было надето, сказала она. - Вы мне неинтересны так же, как и я вам, мама, - повел плечами Элиас и уже собирался уйти, как к ним подошла Роза. - Ну наконец-то ты встал. Давай садись, кушать будешь, - сказала она, подталкивая внука на кухню. - Я не хочу ничего, спасибо, - он отрицательно мотнул головой, увернувшись от нее. - Как это не хочешь? Нужно позавтракать, чтобы были силы. Не капризничай, садись. - Я не буду завтракать. И обедать тоже не буду. - Что за несносный ребенок?! Вставать не хочет! В школу идти не хочет! Есть не хочет! А что же ты хочешь? – не выдержав, воскликнула пожилая женщина, которую можно было назвать терпеливой только в крайнем случае. - Я хочу домой.