Ангел-хранитель

Часто ли вы думаете о том, что кто-то рядом с вами всегда? Что есть кто-то такой нежный, ласковый и любящий — и только для вас? Что есть тот, кто заботится о вас, каким бы вы ни были? Я задумалась. Но лишь потому, что в жизни встретилась с подобным. Сон или явь? Ночь. Тишина. Всё вокруг заволокло ужасными тенями. Небо угольно-чёрное, лишь где-то далеко на западе оно ещё остаётся тёмно-синим. Странная, таинственная луна освещает дорогу. Страшно. Высокие деревья, словно ночные стражи, высятся вдоль дороги, протягивая ко мне свои корявые сучья. Порывистый ветер, проносясь мимо, шатает их, словно в такт зловещей музыке. Холодно. Поплотнее запахиваю на себе кофту, пытаясь согреться. Невдалеке слышится шум отъезжающей машины. И опять — тишина. Каждый мой шаг раздаётся в темноте шарканьем кроссовок о мелкие камни. Испуганно оглядываюсь по сторонам, готовясь при малейшей опасности бежать как можно дальше. Чёртов туман перед глазами мешает сосредоточиться. Не стоило столько пить. Шаг. Ещё шаг. Уже показалась крыша моего дома. Идти становится сравнительно легче. Я заставляю себя не торопясь выровнять дыхание и снова оглядеться по сторонам. Мало ли кто может прятаться в тех кустах напротив. Или за углом соседнего дома, скрытого в густой тени. У страха глаза велики? Да. Однако лучше не спешить. Холодный воздух резко врывается в лёгкие, и от небольшого шока я моментально успокаиваюсь. Ну, во всяком случае, не реагирую так болезненно на каждый скрип веток. Минут через пять я наконец подхожу к воротам дома. Тяжело вздыхаю. Ох, сейчас что-то будет. Вряд ли отец закроет глаза на моё позднее прибытие, да ещё в таком виде. И нет смысла доказывать ему, что мне уже давно исполнилось восемнадцать… Мать я не боялась. Даже не то слово… я её просто не понимала. Знала, что отец – главный. Да, он пьёт, да, она, при всём при этом, его любит, да, готова терпеть всё, что угодно… Но зачем потакать всем его безумным идеям?! Согласитесь, продать хорошую квартиру ради земли, на которой ещё надо что-то построить, – глупо! Хорошо хоть, что пока у отца сохранялся боевой запал, он выстроил-таки фундамент и две комнаты с коридором. Однако мы всё равно жили фактически на улице. Ни прописки, ни разрешения на строительство… Любая комиссия — и пакуйте чемоданы. Повезло брату. Он хотя бы может переночевать у друзей. А я — нет! Отец, видите ли, слишком беспокоится за мою нравственность! Прервав бесконечный поток бессмысленных рассуждений, я, стараясь не шуметь, отворяю чуть скрипнувшие ворота. Ласка заворочалась в будке, загремела цепью. Как можно обыденней шепчу: — Ну что ты, солнышко, — шаг к крыльцу. – Это же я, Вика. Узнала, моя хорошая? Глаза чёрной бестии по-прежнему сверкают в темноте, но греметь она перестала. Мне остаётся сделать всего пару шагов, когда в окне внезапно вспыхивает свет, а дверь со всего размаха распахивается, ударившись о стену. На пороге стоит отец. — Ты где шлялась? – спокойным голосом произносит он. О, за этим спокойствием скрывается многое. Мне ли не знать. Обычно, когда он говорил таким тоном, мы с Вовкой старались держаться от него подальше. В детстве. А став взрослее, Вовка стал частенько защищать меня от него. Иногда они даже дрались. Мать бегала вокруг них с какой-нибудь замызганной тряпкой и всё причитала. Вот только от её воплей – какой толк… Главное, отцу-то всё по барабану, а брата я потом выхаживала неделями. И горько плакала тайком, видя, как его красивое загорелое тело покрывают синяки, ссадины и шрамы, нанесённые собственным отцом. Сжав зубы и постаравшись выглядеть невозмутимой, я отвечаю: — На дне рожденья была… — А какого, мать твою, ты вернулась так поздно?! Ответ уже возник в голове, но картинка перед глазами у меня опять «плывёт», и произносить слова становится трудно. Тут же раздаётся яростный возглас: — Так ты ещё и пьяная припёрлась! Я, схватившись на всякий случай за дверь, отвечаю: — Да, немного выпила… Поток объяснений прерывается появлением матери. Сонная, растрёпанная, она медленно выплывает из тёмного проёма двери, ведущей в соседнюю комнату. — Что случилось? – мягко спрашивает она. — Твоя дочь наконец-то вернулась домой. В неутешительном состоянии. Мама непонимающе смотрит на меня. Затем, повернувшись к отцу, пытается возразить: — Моя дочь уже взрослая. И вполне может решить, что для неё хорошо, а что плохо. Отец, кажется, даже опешил от её слов. Пару секунд он стоит молча. Затем, верно решив что-то для себя, отвечает на слова матери, хотя смотрит при этом на меня. В упор. — Раз она такая взрослая, то вполне может валить из родительского дома и жить самостоятельно. После этих слов он разворачивается и уходит в комнату. Я склоняю голову. На размышление — всего несколько минут. Правда, меня сильно отвлекает горький ком в груди. Мать с виноватым видом обращается ко мне, отходя чуть в сторону, чтобы освободить дверной проём: — Заходи. Это он сгоряча. Не принимай близко к сердцу. — В её глазах мелькает грусть. Она права. Чего только не наговоришь «сгоряча», да ещё и на пьяную голову. Он не раз говорил ей, что ненавидит… и её, и нас. Что с радостью бросил бы всё, ушёл к другой. Наутро, конечно, раскаивался, с безумно горящими глазами просил прощения. Мать прощала. Но осадок оставался. И накапливался. Вряд ли она когда-нибудь его бросит, но молю бога чтобы она только не пожалела обо всех этих годах. Самое худшее в конце жизни – осознавать, что прожил её несчастным. Мимолётной грусти в её глазах мне хватило, чтобы принять решение. Я медленно разворачиваюсь к воротам. — Он не хочет видеть меня в своём доме, а я – послушная дочь. — Перестань, — мама нерешительно протягивает руку в попытке меня остановить. Я оборачиваюсь к ней с превозмогающей боль улыбкой на лице. — Нет, мама. Ты не думай, я не злюсь. Я всё понимаю. Но больше так не могу. Возможно, что-то в моём взгляде смогло убедить её в этом. Ощущение брошенности сдавливает всё внутри, ложится тяжестью на плечи. Она так легко меня отпустила... Однако греет мысль о том, что пока я иду через двор, она смотрит мне вслед, до самого последнего момента. Отойдя на пару кварталов от дома, я в изнеможении сажусь на скамейку, забившись в угол, обхватив руками колени. По щекам не текут слёзы, нет. Они все — внутри. Я совершенно не представляю, что мне делать, куда идти, как жить. Я ушла сама, но чувство того, что меня бросили, выкинули, от этого не становится менее болезненным. Чуть погодя я понимаю, что скрип деревьев, ветер, тени перестали пугать меня. Я ощущаю странное умиротворение. Возможно это плод пьяного воображения, только стало вдруг казаться, что ветер нежно ластится ко мне, а тени заслоняют от чужих глаз. А ещё через секунду рядом со мной на скамейке появляется девочка… девушка. — Привет, — здоровается она. — Привет… Ты как здесь?.. Она внимательно смотрит на меня удивительными голубыми глазами. — Я к тебе пришла. — Зачем? – удивляюсь я. Раздаетёся негромкий лёгкий смех. — Почему ты всё время пытаешься понять других? Почему не хочешь понять себя? Предполагая, что это мне только мерещится, я закрываю глаза и встряхиваю волосами. Девушка, чуть улыбаясь одними уголками губ, говорит: — Ну, хорошо. Если тебе так легче… Я — всего лишь твой сон. — Сон, — шёпотом повторяю я. Не поверите, но от этой мысли мне действительно стало как-то спокойнее. Тревога не исчезла, однако я словно сняла с себя всю ответственность за происходящее. Опустив ноги со скамейки на землю, я внимательнее присматриваюсь к девушке. Она красива, насколько я могу судить. Но эта красота не кричащая, скорее мягкая и какая-то… тонкая. Кажется, что и дотронуться-то до неё нельзя. Рассыплется, растает, развеется. — Как тебя зовут? – всё так же, шёпотом. — Ларена. – И снова переводит разговор на меня: — Скажи, куда ты сейчас пойдёшь? — Эм… — Я в тупике. — Не знаю. — А если подумать? – настаивает Ларена. — Думаю… думаю… — в голове внезапно, скачками начинают возникать варианты. – К бабушке. — Молодец, — улыбается она. В задумчивости я начинаю теребить рукав кофты. Всё ещё сомневаюсь: живой ли человек сидит передо мной или это и правда сон? Девушка, изящно играя пальчиками в воздухе, слегка улыбается, а затем внезапно дотрагивается до моего лица. Тёплые прикосновения пальцев… Она по какой-то неизвестной мне траектории проводит на моём лице незримые линии. И снова задаёт вопросы, а я автоматически, почти не задумываясь, отвечаю. — Ты любишь свою жизнь? — Да. Наверное… — Ты бы хотела что-то изменить? — Уже. Изменила. — Лучше? Хуже? — Лучше. Скорее всего… — Ты рада? — Относительно. — Почему? — Я рада, что изменила свою жизнь. Но не рада, что ради этого пришлось уйти из дома. — Если всё получится хорошо, ты сможешь заново выстроить обрушившееся мосты, — уверенно, почти беззаботно отвечает Ларена. – Самое время подумать, что ты будешь делать дальше. — Ну, я же учусь. Да и работу какую-никакую найду, — начиная потихоньку продумывать, прощупывать свои возможности, рассуждаю я. — Хорошо. Её рука едва осязаемым жестом накрывает мои веки, и я словно сквозь пелену тумана слышу её последние слова. — Главное верить, дорогая. Верить и идти вперёд. Сильному человеку покоряется мир. Через некоторое время я очнулась на скамейке одна. Спросонья я решила, что Ларена мне приснилась. Спросонья… Однако в самые тяжёлые минуты своей последующей жизни я не раз замечала в толпе её. Возможно, это лишь игра воображения. Но разве может простая девушка быть настолько невесомой и тонкой? Как бы там ни было, это придавало мне сил. И все трудности я, так или иначе, преодолевала, больше ни в чём не сомневаясь. А ещё, хоть это и прозвучит наивно, я искренне верю, что она встретит меня на пороге моей смерти, чтобы проводить к последнему пристанищу.