Год дракона (Дубликат, часть ?)

Год дракона

      Где-это я? А, это же автобус, я же в лагерь еду. Как-то я с приключениями сюда добиралась, но не вспоминается так, спросонья. Или это все сон мне снился? Интересно, что за компания у меня на эти две недели будет? Рядом мелкая спит, лет четырнадцати. Тоже рыжая, как и я. Что-то родственное в ней чувствую, надо будет, как проснется, познакомиться с ней поближе. Поднимаюсь на ноги и выглядываю в проход. Люди как люди. Вон девочка спит, на Ленку похожа. Парней всего двое и оба явные ботаники. Так, еще одна гитаристка, кроме меня, интересно, как она с такими длинными волосами живет? Да еще и в такой цвет выкрасила. Кто еще есть интересный?       И тут меня пихают в бок.       — Привет, Рыжая!       Я, конечно, рыжая, но нельзя же так сразу.       — От рыжей слышу, а меня, вообще-то, Алиса зовут. — Холодно смотрю на соседку.       — Ты что, Алиса, это же я, Ульяна… — Лицо мелкой обиженно вытягивается и, кажется, она вот-вот заплачет. — Ты что, всё забыла? Семена помнишь? Бомбоубежище помнишь? Вечер в столовой помнишь?       Я только пожимаю плечами. О чем речь, вообще?       — Ну ничего, Алиса, я тебя в покое не оставлю, я заставлю тебя все вспомнить! — А вот сейчас соседка точно или заплачет, или поколотит меня. Что с ней такое?       Я машинально сую руку в карман куртки. «Чья куртка? Откуда она на мне?» И нащупываю там свернутую бумажку. Записка, почему-то чертежным шрифтом, очень уверенным почерком, как-будто человеку привычно так писать: «Алиса, а сильная отдача у арбалета? — И вторая строчка. — Надо тебе дать пендель, чтоб проснулась. Если ты и так все вспомнила, то поймешь меня. Прощения не прошу». Соседка что-то продолжает говорить, а я замираю и не слушаю ее.       Квартира номер два. Дощатая дверь, покрытая многими слоями половой краски, кнопка звонка на уровне, чуть выше пояса, чтобы внучке было удобно. Вот только внучка эта давно выросла и уехала. Слышу как подходит хозяйка и, без всяких «Кто там?», отпирает мне дверь.       — Здрасьте, Марьпетровна. Что-ж вы не спрашиваете, кто пришел?       — А зачем, Алисочка? Только ты одна так и звонишь. Как-будто точку в конце предложения ставишь. Переночевать пришла? Заходи.       — Нет, я по другому делу. Я, Марьпетровна, неожиданно в пионерский лагерь уезжаю на две недели. Пусть мои вещи у вас полежат?       Потому что не хочется мне их в квартире оставлять: маманя разных мужиков к себе водит. Раз в полгода новый «папа», и не каждый из «пап» безобидный тихий алкаш.       Вот уже наверное год, как я стала угадывать: что сейчас произойдет или о чем меня спросят, как-будто я уже проживала эту жизнь, как-будто всё уже было. Вот и сейчас Мария Петровна запахнёт халат потуже и непонимающе посмотрит на меня, а я объясню в чем дело.       — Самой смешно. Семнадцать лет и пионерский лагерь. Туда, оказывается, до восемнадцати ездить можно. У завучихи дочка должна была поехать, но заболела. Шампанское холодное на выпускном оказалось. Вот, чтобы не пропала путевка, я и поехала.       Отдали мне путевку, потому что путевка в старший отряд. Иначе не увидела бы я ее — рылом не вышла. Ну не хотят старшие в пионерский лагерь ездить: тебе семнадцать лет, а тебя в шортики или юбочку наряжают и заставляют под барабан строем ходить! Лагерь то — пионерский. Вот и не хотят. А вот я, я согласилась — были на то причины. И мы еще посмотрим, кто там будет под барабан в красном галстуке маршировать. А я как знала, что мне путевку предложат, когда утром мимо школы пошла и на крыльце завучиху встретила. Я же говорю — стала угадывать то, что должно случиться.       — Понятно, Алисочка. Может тогда чаю попьем на прощание? Мама то дома? Знает что ты уезжаешь?       Вот не надо про мать. Хотя, Марии Петровне можно.       — Дома она, не проспалась еще, ничего она не знает. Записку на столе для неё оставила, прочитает, если захочет. И вы простите, Марьпетровна, некогда мне чай пить, правда-правда. А то на поезд опоздаю.       Мария Петровна хочет сказать что-то ещё, но только показывает на угол прихожей.       — Ставь туда своё приданое, не пропадет. Потом в кладовку уберу.       Ставлю, куда показали, пакет с «приданым»: две пластинки, кое-какие документы, тетрадка со стихами и табами, золотая цепочка, письмо от Ленки — она, когда уезжала в Ленинград, семь лет назад, письмо написала, я ей ответила на новый адрес, и всё, и закончилась переписка. Вот и всё моё приданое. Остальное везу с собой: спортивная сумка с вещами и гитара в чехле.       — Может все-таки попьешь чаю-то?       — Марьпетровна, ну поезд же ждать не будет. А как приеду, так попьем обязательно. Я обещаю.       Мария Петровна обнимает меня, я обнимаю ее, даже слезинка подступила. Что может быть общего у семнадцатилетней пацанки и семидесятидевятилетней бабушки, всю жизнь проработавшей (она говорит: прослужившей) на должности литературного редактора? Но вот уже пять, нет шесть лет мы общаемся. Началось с того, что она, не вынеся моих издевательств над гитарой, взяла меня за руку и затащила к себе домой, чтобы: «Хоть три аккорда тебе показать, а то уши отваливаются». Всякое бывало: и орали друг на друга, и ночевала я у нее, и скорую к ней вызывала и в больницу к ней бегала, и она ко мне в больницу ходила… в больнице все думали, что ко мне бабушка ходит.       — Марьпетровна, вы так прощаетесь со мной, будто я не на две недели, а навсегда уезжаю.       — Беги на поезд, Алисочка. Для меня и две недели могут «навсегда» оказаться. И ты через две недели уже другая приедешь.       Меня разворачивают и легонько выталкивают на площадку. Слышу сзади всхлип.       — Марьпетровна...       — Беги-беги. Может ты и вовсе не приедешь.       На меня последний раз пахнуло смесью запахов лекарств, герани, книг и каких-то духов. И дверь за моей спиной мягко закрылась.       Ну вот, с единственным взрослым, который что-то для меня значит, я попрощалась. Но что-то было неправильное в этом прощании, как будто последняя ее фраза, про то что я не приеду, не вписалась в ожидаемую картину.       Стою спиной к двери Марьи Петровны и шагнуть к выходу не могу, а вместо этого разглядываю наш подъезд: сантиметровый слой масляной краски на стенах и лестнице: стены зеленые, деревянная лестница — коричневая. Ступеньки за пятьдесят лет вышарканые жильцами так, что на них углубления от ног остались, отполированные руками жильцов широкие перила, по которым так удобно скатываться. И везде: на штукатурке стен, на перилах, на дверях в подъезд — выцарапаны надписи. Каждое поколение детей считает нужным здесь отметиться, оставляя свои имена, а ЖЭК только красит поверх выцарапанного, так что надписи остаются видны. Вон и две моих: «Алиса» и «Алиса+Лена», а к последней надписи Алик дописал «=дуры», за что потом от меня по шапке получил. Один раз за меня, один раз за Ленку… Что-ж мне так идти то не хочется? Может вернуться и попить чаю у Марьи Петровны? Нет! Встряхиваюсь, поезд, действительно, ждать не будет.       Вот и двор. Хороший двор, что бы там не говорили. Самое главное, что чужих здесь не бывает. Две двухэтажки и одна трехэтажка, стоящие буквой П, огораживают его с трех сторон, а с четвертой он закрыт от посторонних сараями. Когда-то в них дрова хранились, а в шестидесятых, еще до моего рождения, в дома газ провели. Газ провели, а сараи остались. И теперь наш двор, это такой закрытый от посторонних мир: детская площадка у первого дома, перекладины для сушки белья у третьего, и аллея с двумя десятками старых тополей, которые все называют «парк» — посередине.       Наши должны уже собраться у крайнего сарая. Так и есть, вон они сидят и дымят: четверо в карты режутся, Миха с мотоциклом ковыряется, Миха-большой на турнике повис. Венька, как обычно, чуть в стороне и в книжку уткнулся. Портвейн еще не доставали, ну правильно, светло еще, незачем народ дразнить, а то 02 звонить начнут. Сейчас спросят, куда я собралась.       — Привет, Алис. Ты куда это собралась?       — Привет. — Подхожу, пожимаю руки, у Веньки изо рта сигарету вытаскиваю. — Рано тебе еще.       — В пионерский лагерь она собралась. — Говорит, не поднимая головы от баночки с бензином, где лежат детали карбюратора, Миха. — Пион-нерка…       Миха — единственный кто не курит, еще и отодвинулся от курильщиков, загородившись от них мотоциклом.       Миха-большой отцепляется от турника и подходит к нам.       — В последний раз — пионерка. А вернется — уже взрослая будет.       Не нравится мне взгляд, которым он на меня сейчас посмотрел, а в чем дело — понять не могу.       — Ладно, побегу я, ребята. А то на поезд опоздаю.       Венька закрывает книжку, встает.       — Алиса, я с тобой. Хлеба надо купить, пока магазин не закрылся.       Ну, со мной так со мной, жалко что-ли. Ныряем в заросший кустарником промежуток между сараями и домом, и по тропинке идем к цивилизации. Все я здесь знаю, могу с закрытыми глазами пройти. Сейчас заросли кустов закончатся и слева откроются две девятиэтажки — китайских стены, справа шесть штук пятиэтажек, а между ними пустырь — ничейная территория. Говорят, тут еще девятиэтажки должны были построить, но что-то с грунтом не так. По той же причине и наши три дома не сносят, что ничего серьезного построить нельзя.       — Алиса! — Венька догнал меня и идет рядом. — Алиса, не возвращайся домой, после лагеря.       С чего это вдруг? А Венька продолжает.       — Это сейчас ты живой талисман, а вернешься уже взрослая, и не будет талисмана. Миха уже… — Венька краснеет и замолкает.       Да ну, не верю я ему. Хоть Венька и самый умный из нас, но не верю я ему. Ошибается он. Так ему и говорю, а Венька обижается, еще сильнее краснеет и до булочной больше не произносит ни слова. А меня опять кольнуло неправильностью, вот про это «Не возвращайся», я думала он мне в чувствах признаваться будет, а он… Только, на крыльце магазина Венька прощается, хочет сказать что-то еще, но так и не решается, снова краснеет, говорит дежурное: «Пока!» — и убегает внутрь. Нет, не «Пока!», он «Прощай!», почему-то говорит. Хочу спросить, почему прощай? Но его уже не видно.       Веньке за хлебом, а мне на остановку. До вокзала не так и далеко, но под вечер ноги бить неохота. Набегалась я за день по врачам, пока в поликлинике справку для лагеря получала. Тем более, что уже показалась морда автобуса.       Захотелось, чтобы никуда не пересаживаться, чтобы прямо этот автобус меня к воротам лагеря привез, даже номер маршрута для него придумала: 410. Но нет, обычная маршрутная «двойка».       «Следующая остановка — Вокзал!» — вот и приехали. Мне в кассу: завучиха сказала, что договорилась, чтобы для меня билет на проходящий придержали. Плохо, что у электричек расписание неудобное, приходится один перегон на поезде ехать. Сейчас сяду на поезд, доеду до следующей станции. Там от вокзала, по Вокзальной же улице, пройти три квартала и направо еще квартал. Будет горком комсомола, в нем нужно спросить у дежурного: где автобус в «Совенок» стоит? Вот интересно: город один, а на две половины разделен, и между половинами пятнадцать километров степи. Наш район, он перед войной начал строиться вокруг химзавода, и так и называется: Заводской. А в войну еще заводы привезли и народ эвакуированный. Так и получился город разделенный пополам: Старый и Новый город.       Надо документы приготовить, чтобы перед кассой в вещах не рыться. Перекладываю из сумки в задний карман паспорт и путевку: картонку, размером с открытку. На одной стороне картонки нарисован совенок в пионерском галстуке, а на другой напечатано: «Пионерский лагерь «Совенок», вторая смена», — и впечатаны на машинке имя и фамилия завучихиной дочки. Потом дочку зачеркнули, и ниже, уже шариковой ручкой, написали: «Алиса Двачевская» — я, то есть. А, чтобы не подумали, что я эту путевку украла (а я могу, у меня это прямо по морде лица видно), еще ниже написано: «Верно. Заведующий учебной частью», — и завучихина подпись. И школьная печать, поверх всего.       Едва захожу в здание вокзала, как над выходом на перрон начинает шелестеть электрическое табло. Все номера прибывающих и отходящих поездов на нем, пути, на которые они прибывают, время их отправления, в общем вся информация заменяется пустыми белыми строками. Острое чувство неправильности буквально пришпиливает меня к месту. Я кручу головой, но больше ничего необычного не вижу. Ну сломалось табло, успокаиваю себя, мне то что? И вообще, мне сейчас к кассам, а там на стене бумажное расписание висит. Ну и табло к тому времени починят, а не починят, так объявят посадку по радио.       Кассы расположены в отдельном здании и проход туда из зала ожидания через тоннель. Мне надо подойти к третьему окошку, к старшему кассиру, Вере Ивановне, и сказать, что я от Ольги Ивановны — завуча. После этого подать свой паспорт и путевку.       В тоннеле безлюдно. Только дядька какой-то идет навстречу, со стороны касс. Я направо и он направо, я налево и он налево. И так несколько раз. Я колеблюсь: или обматерить его для начала, или сразу кастет доставать. Не люблю я таких дядечек с некоторых пор, не люблю аж до кастета, седина им в бороду. Но дядька улыбается обезоруживающе, поднимает руки, прижимается спиной к стене и делает мне приглашающий жест, иди мол. А я сразу успокоилась, даже улыбнуться в ответ захотелось.       — Проходите, барышня, а то до утра не разойдемся. Вот только касса то закрыта. — И подмигивает еще, охальник.       Дяденька окает, а я анекдот про окрестности Онежского озера сразу вспомнила. Мне, правда, самой захотелось улыбнуться в ответ, но я сдерживаюсь.       — Я слишком юна для тебя, дядя.       И иду к кассам. Дядя, кажется, что-то хотел ответить, но я только слышу, как удаляются его шаги. И опять это ощущение неправильности. Почему в тоннеле ни души, что это за дядька, почему закрыта круглосуточная касса? А касса и правда закрыта. Все пять окошечек, и в предбаннике никого. Только скучающий милиционер, сидя на скамье, дремлет над газетой. Сначала стучусь в третье окошко, не дождавшись ответа начинаю стучать во все подряд.       — Деточка, ты читать умеешь? — Голос из-за спины. Милиционер проснулся.       На окошечке записка, которой только что не было: «Кассы закрыты до 9-00. Администрация». Поворачиваюсь к милиционеру, чтобы отлаять его за «деточку», а того уже нету. Только пожелтевший "Советский спорт" на скамейке лежит. Мне становится не по себе от этой чертовщины и я, переходя с шага на бег, возвращаюсь по тоннелю в зал ожидания. Возвращаюсь. Вот я сделала три шага, спускаясь в тоннель, вот мне стало страшно и я побежала, и вот я уже в зале. Кажется — мгновенно перенеслась.       Пока меня не было, зал ожидания изменился. Куда девались люди: отъезжающие, встречающие, провожающие? Почему закрыты все киоски? Куда исчезли ряды кресел в зале ожидания? Табло не работает, расписание со стены снято, только след от него остался, окошечко справочной заколочено. Кажется, работает только буфет. А в буфете сидит давешний дядька, перед ним гора пирожков на тарелке, несколько бутылок с лимонадом и минералкой и начатый стакан с чаем. Кожаную куртку он снял и повесил на спинку стула, оставшись в рубашке с короткими рукавами. Он кивает мне, как старой знакомой, и возвращается к своим пирожкам. По моему, у дядьки или стальной желудок, или он самоубийца — что-то брать в вокзальном буфете. Я хочу выйти на перрон, может удастся уехать без билета, но вместо дверей, обращенных к перрону, я натыкаюсь на свежеоштукатуренную стену. Тупик. Да тут еще и потемнело, откуда-то натянуло грозовые тучи, перекрывшие свет заходящего солнца. Желтые лампочки накаливания не могут до конца победить темноту, и в зале устанавливается полумрак. Никого, только дядька, я и стайка цыганок, испуганно жмущихся в тамбуре и не решающихся выйти на привокзальную площадь, под ливень, который вот-вот начнется.       — Сейчас ливанет. — Слышу я обращенную ко мне реплику дядьки. — Садись перекусишь, я и на тебя взял. А вокзал закрыт, уже два месяца как, перестраивать в торговый центр его будут.       Я, непонятным мне образом, оказалась рядом с дядькой, в кармане, выделенном в зале ожидания под буфет. Мне становится страшно, но я держусь и начинаю наступать на дядьку.       — Ты! Что все это значит? Это ты все устроил!       — Что устроил? — Дядька улыбаясь смотрит на меня снизу вверх. — Закрыл вокзал за нерентабельностью? Или подвел тебя к границе пробуждения? Ну да, интерференция снов имеет место быть, но и здесь я не причем. Цыгане, конечно — мои, но они же тебе не мешают? Так и шляются за мной ромалэ через все сны, прости уж их за это. Да ты кушай. — Дядя меняет тему, пододвигая ко мне тарелку с пирожками и бутылку с лимонадом. — Или, как хочешь, — девчонки съедят. Вон они, уже бегут. Славяна — та точно не откажется.       Что-то шевелится у меня в памяти, в ответ на имя «Славяна», но успокаивается. За окном грохочет, тут же, как по заказу, начинается ливень и становится совсем уж темно, а в буфет забегают две девушки, примерно мои ровесницы, только вот не моего круга. Одна — колхозница, выбравшаяся в город и одевшаяся во все лучшее, хотя вкус, конечно, есть. И каблуки носить умеет и макияж явно не колхозный. «Марьпетровна, зачем вы меня всему этому учите? — Вспоминаю беседу со старушкой. — Мне то эти тонкости зачем? Через три месяца детство закончится, и привет, ПТУ при ткацкой фабрике. А там главное, чтоб помада по краснее была». «Алисочка, никто никогда не знает, как повернется его жизнь». Вторая девушка, невысокая и хрупкая, с двумя умопомрачительно длинными хвостами бирюзовых волос — наверняка иностранка. И одевается как иностранка и ведет себя как иностранка. Кстати, заодно, разглядываю и дядьку: среднего роста, лет ему около сорока, сам не очень крепкий, но мышцы на предплечьях развиты и кисти все в мелких ссадинах. Остатки черноты под ногтями. Слесарь? Может быть. Вот только говорит грамотно и без мата, и слово «интерференция» от слесаря редко услышишь. Я вот только и помню, что интерференция, это что-то из физики, хотя экзамен всего две недели назад сдавала, а откуда это слово знает слесарь сорока лет?       — Еле спаслись от дождя, дядя Боря! — Обращается к дядьке «колхозница».       — Здравствуйте, дядя Боря. — Иностранка обращает на меня внимание. — Здравствуй, меня зовут Мику, Мику Хатсуне. Мику это имя, а Хатсуне это фамилия. Это японские имя и фамилия, потому что мама у меня… — И тут Мику вздрагивает, шепчет что-то вроде: «Никак не отвыкну», — и внезапно замолкает, отвернувшись.       На имя «Мику» и на этот словесный поток у меня опять поднимаются невнятные воспоминания. Где-то я слышала это имя, и эта манера тараторить мне знакома. Не могла слышать, но слышала, как-будто даже общаться приходилось. Причем Славяна только чуть задела мою память, а вот Мику — основательно. Пытаюсь вспомнить, не могу, и тут меня осеняет: я, кажется, поняла, что все это сон! А как иначе объяснить эту чертовщину с вокзалом? И дядька этот, он тоже про сон говорил. Грустно. Значит скоро я проснусь и окажется, что ждут меня моя беспутная маманя и взрослая жизнь в общаге ткацкой фабрики.       Девочки делят между собой пирожки и жадно накидываются на еду, при этом иностранка не отстает от колхозницы. Пока они едят и переговариваются о чем-то своем, я пью лимонад, закусывая его своим личным печеньем из сумки (надеюсь — лимонад безопасный) и разглядываю всех троих.       — Не смотри на них так, Алиса. — Дядька называет меня по имени, а я даже не удивляюсь. Во сне и не такое возможно. — С ЭТИМИ девушками ты не знакома. Позволь официально представить тебе моих подруг по несчастью: Мику Хатсуне и Славяну Феоктистову. Девочки, это Алиса Двачевская, которая вот-вот окончательно проснется и покинет нас надолго, если не навсегда. Ну, это вы знаете, иначе нас бы сюда не выкинуло.       — Дядя Боря. — Я ожидала бесконечного потока слов от Мику, а она неожиданно грустно и очень просто говорит. — Зачем вы так? Я понимаю, что вам нужно объяснить Алисе, почему мы трое вместе, но я себя несчастной не считаю, Славяна тоже. Да и вы тоже, не прибедняйтесь.       Подольше бы не просыпаться, не хочу! Представляю себе мать, злую с похмелья и не хочу просыпаться! Пусть мне, хотя бы еще две недели в пионерском лагере приснятся.       — Но как я теперь в лагерь попаду? — Обращаюсь к дядьке. В жизни я бы их всех послала, но во сне — почему нет?       — Как всегда, на автобусе. — Дядька пожимает плечами так, будто я у него спросила, какого цвета трава.       — Дядь Борь, — вмешивается Славяна, — она же спит еще, она же место не может выбирать, ты ей хоть наводку дай какую. Где этот автобус, как на него сесть?       — Не ты нОходишь четырестОдесятый Овтобус, а четырестОдесятый Овтобус нОходит тебя!       Дядька окает совсем уж преувеличено. И еще поднимает блестящий от пирожкового жира указательный палец кверху, чем портит все впечатление. Славяна ждет продолжения, но дядя Боря опять занялся пирожками и замолк, тогда Славяна берет инициативу в свои руки.       — Понимаешь, Алиса. Дядя Боря и есть водитель того самого автобуса.       А дядя Боря, я уже мысленно так его называю, кивает в подтверждение.       — Точно, отправление через час, и автобус, между прочим, у твоей остановки тебя дожидается. Какого… ты на вокзал поперлась?       И оканье его куда-то пропало. Я хочу сказать что вообще-то мне на поезд надо, и тут меня накрывает двойным рядом воспоминаний: я помню, как завучиха инструктировала меня насчет вокзала и отложенного билета, и, в то же время, я помню, как она говорила, что автобус специально завернет за мной, надо только выйти к остановке; я помню, как два месяца назад ездила на поезде в старую часть города в центральный универмаг, покупать себе платье на выпускной (так совпало, что у мамаши короткий период просветления был, и деньги на платье нашлись), и, в то же время, я помню, как два месяца назад закрывали наш вокзал и объявляли, что его перестроят в универмаг. И инструктаж завучихин, про билет на поезд я помню смутно, а про ожидающий меня автобус все отчетливее и отчетливее. И даже то, как отмахиваюсь от завучихи: «Да поняла я, поняла. Водителя зовут Борис Иванович», — вспомнила. Так, а как кассира должны были звать? Вера… отчество не помню.       Ну и фантазии у меня, надо же: какую то историю с поездом придумала и сама в нее поверила. Ладно Мария Петровна, она и забыть могла про закрытый вокзал, ей простительно, но я то! Главное, не говорить никому. Хорошо, что нужного человека тут встретила.       Пока я так сама себя унижаю, эти трое расправляются с пирожками, Мику относит тарелку на мойку (за все время ни буфетчица так и не появилась, ни посетителей никого не было) и мы, обогнув цыганок, выходим на привокзальную площадь.       — И идти нам пешком. — Изрекает дядя Боря, показывая пальцем на оборванные троллейбусные провода.       Я хочу напомнить про автобус «двойку», на котором я, кажется, сюда приехала, и вспоминаю, что маршрут ликвидировали, почти сразу как закрыли вокзал. Так что, либо троллейбус, либо пешком. На вокзал пешком, с вокзала пешком — бедные мои копыта.       Дальнейшие события воспринимаются почему-то фрагментами.       Вот девочки прячутся под зонтиками, потому что дождь, хоть и ослабел, но еще идет, а дядя Боря снимает с себя кожаную куртку и отдает мне, опять оставаясь в одной рубашке. Я сопротивляюсь, а он только отмахивается, смеется и говорит, что фантомы не болеют. От куртки слабо пахнет машинным маслом, бензином и табаком. На мгновение мы встречаемся взглядами и я вижу… тоску и что-то еще, даже не могу описать — что. Я не Достоевский, чтобы описывать, но что-то похожее я в глазах у Марии Петровны видела. Дядя Боря извлекает из кармана куртки пачку сигарет и ключи от автобуса, закуривает и контакт теряется. Но я вдруг жалею, что маман, в своих попытках устроить личную жизнь, скатывалась все ниже и ниже, не встретив вот такого дядю Борю. Я бы даже согласилась папой его звать. Да что там, с удовольствием бы его так звала. Может и тоски в глубине его карих глаз поубавилось бы. Я еще хочу спросить про то, что за фантомы он поминал, но забываю.       Вот мы идем по улице, Славяна оглядывается.       — Идут за нами.       Тут уже оглядываюсь я. Все те же цыганки, что стояли в тамбуре вокзала, идут за нами метрах в пятидесяти, не отставая и не догоняя.       — Я же говорил, что так и таскаются за мной от сна к сну. Где я их подцепил, ума не приложу. — Комментирует дядя Боря.       О каком сне речь вообще идет? Не понимаю.       Вот Славяна с дядей Борей вырвались вперед, а Мику жалуется мне, что хотела, пока мы были под крышей, попросить у меня подержать гитару, а то ей поиграть хочется, аж пальцы болят. А потом, без перехода заявляет:       — Я тебя ненавижу, Алиса. — И голос спокойный, и бесцветный какой-то. — За Сенечку. Ты убила его.       Я ничего не понимаю и только пожимаю плечами. Кто такой Сенечка? А Мику продолжает, Мику почему-то надо выговориться.       — Хорошо, что все обошлось. Потому что иначе… Меня нельзя убить, я остаточный фантом, но случилось бы что-то нехорошее. Молчи, Алисочка. Просто молчи. Ты убила его и теперь за тобой долг. Ты мне его никогда не выплатишь, а я никогда не буду с тебя его требовать. Просто помни о нем. Я не сумасшедшая, я знаю, что ты не виновата, и сейчас ничего не помнишь и не понимаешь о чем речь, и в лагере мои слова забудешь. Но я тебя ненавижу.       Ну молчи, так молчи. Я и молчу.       Вот Мику убежала вперед всех, чтобы мы не видели, как она плачет. Вот дядя Боря догнал ее, чтобы она не плакала в одиночестве. А я оказалась вдвоем со Славяной.       — Вы тоже в лагерь?       — Нет! — Резко и испуганно отвечает Славяна. — Нам нельзя. Мы всего лишь остаточные фантомы! И не спрашивай об этом больше никогда!       Еще одна сумасшедшая.       — А дядя Боря, он тоже фантом? — Чтобы не беспокоить Славяну спрашиваю я.       — Почти. Дядя Боря, он застрял на полпути. Он говорит, что в его институте случилась авария и три человека-оригинала пострадало. Слишком поздно решились на запись подлинников, двоих успели переписать, а он умер в процессе записи. Поэтому для него ТАМ нет тела.       Произносится все это спокойно и как-то грустно, как будто о каком-то давнем несчастье рассказывают, так что я даже не знаю, как к этому относиться. Конечно это бред, но вдруг я что-то не знаю и не понимаю? И где это, ТАМ?       Вот мы стоим на проезжей части перед автобусом. Мику вдруг обнимает меня и шепчет: «Прости меня, Алисочка. Забудь, что я тебе наговорила». Следом Славяна: «Прощай, Алиса. Передай Семену, что он… что его… Ничего ему не передавай. Забудь». Тут автобус заводится, хлопает водительская дверь и из кабины выходит дядя Боря.       — Всё, по машинам, Алиса. До встречи, девочки.       Славяна и Мику отходят на тротуар, я порываюсь стянуть с себя куртку, но дядя Боря меня останавливает.       — Потом, Алиса. — И засовывает что-то в карман куртки. — Все, поехали.       Я забираюсь в салон, вижу, как дядя Боря коротко обнимает девочек и бежит в кабину, под снова усиливающимся дождем. Что-то скрежещет под полом и мы трогаемся.       Уже стемнело, мы не торопясь едем по городу сквозь дождь, останавливаясь на редких светофорах. Окна запотели и я время от времени смахиваю лишнюю влагу со стекла ребром ладони. По ногам потянуло теплым воздухом — заработала печка. Становится очень уютно, я поплотнее заворачиваюсь в куртку, вытягиваю ноги и прижимаюсь виском к прохладному стеклу, глядя на пробегающие за окном дома.       Дядя Боря включает музыку, что-то хорошее и незнакомое, и я кричу во всё горло, чтобы он отмотал на начало и сделал погромче.             Оу-оу-оу. Дождь. Опять. Всю ночь.             Но мы будем танцевать до самого утра.             Свет далеких фонарей.             Туман. Зонты.             И ты,             Ослепительно юна, а я — увы...*       Какое-то время еще пытаюсь понять, почему на имя «Семён», что-то откликается внутри меня. Никого же не знаю и не помню, чтобы человека так звали.       Записка тает у меня в руках, а перед глазами стоит наконечник стрелы и спина, обтянутая пионерской рубашкой. Вот я плавно тяну спуск, вот арбалет вздрагивает, и в этот момент Ульяна толкает меня. А я вижу, как стрела входит между лопатками Семена.       Семен?       Ульяна?       — Улька! — Кричу я так, что те в автобусе, кто еще не проснулся — просыпаются, а те, кто уже проснулся — вздрагивают и оглядываются.       Я обнимаю Ульяну и начинаю плакать.