Когда море сливается с небом (Ученик палача-3)

      — Так вот кого мы ждали столько дней! — воскликнул Раймунд. — Бриан, ты помнишь?       — Как тут забыть! — ворчливо откликнулся его друг.       Командор Жак де По места себе не находил: всё высматривал, спрашивал, посылал рыцарей проверять дороги, клял последними словами погоду, но всё было тщетно. Золото не довезли. А потом приехал вестник из Тулузы и сказал, что братья схвачены, но золота при них не найдено.       — Все верно! — отозвался Джованни. — За сокровищами охотились люди короля, были устроены засады, и рыцари решили разделиться. В конце концов остался только один. Тот самый юный рыцарь. И только он знал, где спрятана казна ордена.       — И что же было дальше? — с придыханием спросил Раймунд.       — Да, да, что сталось с рыцарем? — откликнулся Бриан, затаивая вздох, предвкушая открытие очень значимой тайны.       — Не торопите мой рассказ! — Джованни опять привстал на колени, придвигая к себе поближе меч. Помимо испытываемого голода чувствовалась и боль внутри тела. «Всё-таки меня насиловали, — подумал флорентиец, прислушиваясь к своим ощущениям, — что же так болит-то: будто нервы все обнажены?». Но он никак не мог вспомнить, с чего же всё началось, поэтому опять вернулся к рассказу. — Выпал снег, и трое последних рыцарей укрылись в маленьком, но гостеприимном доме на берегу моря, ожидая лодку, что должна была отвезти их на Майорку. Им почти удалось бежать, если бы не предательство одного из людей, что им помогали скрываться. И ранним утром, лишь забрезжил рассвет, дом оказался окруженным стражниками. Скованных железом, их отвели в город Безье, не зная о тайне, что они хранят.       Вы уже говорили о том, что слышали о так называемой «папской комиссии в Сансе», когда тамплиеров защищали учёные братья. Но не знаете, что председательствовал там архиепископ Нарбонны Жиль, который поставлен был надзирать за справедливостью суда. Но у него были иные цели…       — Ты хочешь сказать, что он был настроен против ордена? Он не хотел его оправдания? — перебил рассказ Раймунд, потрясенный до глубины души предательством, что исходило и от лица служителя церкви.       — Архиепископу нужны были признания вины, — продолжил Джованни, — четкие, ясные, заверенные клятвой. И не должно было быть сомнения в их подлинности или последующего отказа в суде. Такое предписание было передано инквизитору в городе Агд брату Доминику из Йорка вместе с тремя пленниками. И тот постарался выполнить приказ!       — Он их пытал?       — Жестоко. И ему даже удалось то, что было не под силу остальным: обвинить в содомии и установить этот факт!       — Как? — в один голос воскликнули изумлённые рыцари.       — Если приказать палачу вместо пытки три дня насиловать пленника в каменном мешке, то будет что предъявить на всеобщее обозрение. Уж поверьте!       Раймунд выругался, всем сердцем проникаясь жалостью. Бриан шумно засопел. Джованни продолжил:       — А еще юного рыцаря пытали на дыбе, плетьми и железом, пробили кисти рук гвоздями, а ногу — острыми шипами… И оставили так, решив, что он умер.       — Постой! — Раймунда внезапно осенила догадка. — Ты говоришь о себе? Я видел следы шрамов на твоей ноге!       — Ты забыл присмотреться к моим ладоням… — Джованни схватился за меч, ожидая действия со стороны Раймунда, но первым, кто сунул голову внутрь повозки, был Бриан. — Меня зовут Джованни Мональдески, и я тоже бывший рыцарь Храма, — лезвие меча уперлось похитителю в кадык, а за расширяющимися от удивления и страха глазами наблюдать было — одно удовольствие. — И нам придётся договориться!

***

      — Я уезжаю, — Михаэлис стоял на пороге рабочего кабинета Готье де Мезьера. — Твои измышления ни к чему не привели!       Уже седмицу они были заняты безуспешными поисками Джованни. Никто похожий на флорентийца не покидал ворот Парижа и не появлялся в близлежащих городах на расстоянии одного дня пути. Джованни видели спящим и плывущим в лодке, и не было и намёка, что он сел в неё не по доброй воле. Но куда именно направил ее человек, сидящий на веслах — осталось неизвестным. Готье только хмурился, еле скрывая досаду, а Михаэлис сходил с ума, охваченный грезами и во сне, и наяву.       Мыслями он призывал Джованни к себе, обращал свои молитвы к Господу о милосердии, желал вновь ощутить близость: обнять и обласкать пламенеющее тело своего возлюбленного, одаривая поцелуями, нежными и страстными одновременно, почувствовать отклик в движениях, желание прижаться крепче.       «О, Боже! Жан — где ты? Ты так же звал меня, страдал в разлуке, услышь и меня, как я слышал тогда тебя!»       Денег на обратную дорогу оказалось достаточно: Джованни отдал все свои, когда Михаэлис ложно уехал, чтобы потом вернуться. Еще удалось заработать, благодаря Филиппе, которая поведала об опытном лекаре у советника короля. «И берёт немного, и исцеляет на совесть!».       Посещение открытой лекции медицинского факультета в парижском университете опять заставило вернуться к прежним ощущениям, что он — не шарлатан, а мастер. Ректор университета, Франческо Караччиоли, с которым он добился встречи, задержавшись еще на седмицу, подтвердил в записях университета, что Мигель Фернандес Нуньес обладает правом называться врачом и практиковать на землях французского королевства в диоцезе Агд.       Казалось, Господь одаривает его своими милостями, забрав в уплату чувственную часть души. Опять вынув обнаженное и трепещущее сердце из груди, лишая любви, заставляя краски окружающего мира поблёкнуть…       — Мигель, Мигель, да постой же! — он еще не вышел за ворота университета, а его нагонял какой-то незнакомец. Михаэлис обернулся и удивленно уставился на него:       — Простите, я вас не помню.       — Как же, учитель? — молодой человек, казалось, чуть не расплакался от унижения. Его язык говорил о нём, как об уроженце Кастилии. — Я Пабло Муньос Рохо, я учился у вас в Болонье, когда вы приехали туда из Неаполя. Но я думал, что вы сейчас на Майорке или Сардинии, не ожидал встретить вас в Париже!       — Я понял, — Михаэлис ободряюще улыбнулся, ощущая, как внутри его открываются невидимые плотины, затапливая воспоминаниями, которые были когда-то надежно заперты в сундуках памяти. — Вы знаете моего друга, Мигеля Мануэля из Кордобы. Нас часто путали в детстве и юности.       — Простите меня! — недоверчиво ответил Пабло. — Но вы слишком похожи!       — Лучше скажи мне, Пабло, как поживает Мигель Мануэль? Мы слишком давно расстались и не состоим в переписке, — Михаэлис мысленно приказал себе унять нервную дрожь, поскольку когда-то вынужденно распрощался со своим братом навсегда, а теперь получил возможность вернуть всё обратно.       — В прошлом году он оставил факультет, отправившись домой, но должен был вернуться через Пасхалию, так он нам сказал! Теперь же я уезжаю в Лериду, буду преподавать там в университете. А вы… как ваше имя, господин?       — Мигель Фернандес Нуньес, — торжественно произнес Михаэлис, давно свыкнувшийся с мыслью, что он пожизненно будет «кем-то из Кордобы». — Я мастер медицины из университета в Монпелье. Но живу в диоцезе Агд в Лангедоке.       — Моё почтение! Я очень счастлив познакомиться с другом своего учителя! — восхищенно ответил Пабло.       — А где сейчас Мигель Мануэль?       — Синьор Гвиди…       — Как ты его назвал?       — Синьор Гвиди — говорили, что он принял фамилию семьи своей жены, когда приехал в Болонью. У него была какая-то неблагозвучная, сарацинская что ли… — Михаэлис только усмехнулся про себя: после того, как много лет назад рыцари Калатравы вырезали большую половину кордобского квартала, где родился и жил Мигель Мануэль, смена семейного имени — еще малая часть того, что осталось в прошлом. «Значит, женился. На италийке… И здесь наши вкусы оказались схожи, брат!»       Той ночью давнейший кошмар терзал его грезы. Будто бродит он по улицам родного города по щиколотку то ли в мутной воде, то ли в крови, а с неба тоже падают крупные капли кровавого дождя. И жажда, терзающая его плоть, заставляет устремлять лицо навстречу этой влаге и ловить ее губами, насыщаясь, но не утоляясь до конца. В руке же его меч, на лезвие которого налипли остатки чьих-то волос с частью срезанной кожи. Но жажда мести гонит его еще дальше, и в сотый раз он тайно обрушивает своё оружие на головы тех, кто болтал и похвалялся. Двенадцать. Они называли себя «апостолами веры», убивая, насилуя, грабя, и при этом — не забывали отправлять молитвы по нескольку раз в день.       «Что же еще нужно делать, когда в Уставе ордена четко написано: клянусь вести битву с маврами?» — один из них попытался призвать к благоразумию, прежде чем Мигель Фернандес вырезал ему язык, обрекая на бессловесное мычание в последующих мучениях.       «Как ты смеешь поднимать руку на брата своего?» — кричал еще один ревнитель благочестия и обетов. И ярость плескалась в его живых глазах. А вот в мертвых, лежащих на ладони — нет.       Лишь двое не пытались оправдать себя, понимая, что выпитый яд давно проник в их сердце, и им остается только принять свою смерть, заглянув ей в лицо. Раскаяться? А есть ли высший суд, что оправдает совершенные грехи? «Останови меня!» — попросил один. «Убей меня, но не причиняй мук!» — молил другой.       А капли всё падают с неба, и нет им числа, пока Михаэлис не понимает главного: насилием не остановить насилия. Умением изощренно пытать и убивать себе подобных обладает единственное существо в мире — то, в котором содержится часть божественной души; но не она, а свободная воля, не вкусившая плода с дерева познания, не разделяющая добро и зло, не имеющая сострадания, уничтожает свет внутри души. А души темные, охваченные мраком, обречены на страдания в Аду. И утолять жажду кровавым дождём, возможно, будет тем, что уготовано ему в будущем.

***

      Дорога в Агд по весенней распутице была длинной и тяжелой. Дни были еще короткими, а ночи холодными. Готье не отдал вещей Джованни, кроме меча, который принадлежал Михаэлису, сославшись, что всё еще надеется на возвращение флорентийца и будет один продолжать поиски. Добавил, что будет рад, если больше не увидит Нуньеса в окнах стоящего напротив через Сену постоялого двора и мрачно разглядывающего бурлящую воду.       — И что — если Жан вернётся, опять посмеешь требовать уплаты долга? — Михаэлис попытался прояснить для себя мысли советника короля. Тот нахмурил брови, намереваясь сказать что-нибудь обидное в ответ, но потом раздумал:       — Возвращайся домой, Михаэлис! Мой дом, по крайней мере, не рухнул и не лежит в руинах. Будем ждать, когда Джованни вернётся… Тебе будет в сто раз хуже терзать себя этим ожиданием, чем мне — жалеть о невыплаченном долге.       Такие длинные расстояния, как путь из Парижа в Агд, преодолевались медленно, и не важно, на чём ты следуешь: пешком, в повозке или верхом на лошади. У всех этих способов передвижения есть положительные и отрицательные стороны, но они не меняют затраченное количество дней. Можно ночевать и в поле, и в лесу, но тогда опасность, что на тебя или твоего коня нападут голодные волки, возрастает в разы. Поэтому дневной переход тщательно отмеривался — от одного города в другой, от одной деревни в другую, и, если ты поспешил, не учел времени наступления темноты, не добрался до дома, где есть свет и теплый очаг, значит — подверг себя опасности [1].       Михаэлис возвращался через Орлеан, выбрав дорогу на Клермон в Овернь через Бурж. Это отняло у него двадцать дней. Иногда он задерживался, чтобы заработать денег, если случалось, что требовался лекарь.       Овернь — исключительное место на земле: когда приближаешься к ней, то кажется, будто предстает перед тобой королевство серых гор с выбеленными шапками, залитыми ярким солнечным светом. И под глубокой синевой небес твердыни эти охраняет густой лес высоких вечнозеленых елей. А поднявшись с весенней равнины, попадаешь в снежную зиму, где сугробы достигают высоты человеческого роста.       Михаэлис прошелся по рынку, выспрашивая про дальнейший путь, и завороженно остановился у лавки кузнеца, искусно создающего из тонких пластинок железа великолепную розу, чтобы поместить ее потом на застёжку для плаща.       — Понравилось? — спросил его старик-мастер.       — Изящная работа! — похвалил Нуньес.       — Я уже одну такую продал не так давно! Целый золотой флорин отдал один человек, не торгуясь!       — Флорин? — удивился Михаэлис. — Откуда же такое богатство в ваших краях?       — Сам не пойму! — пожал плечами кузнец, старательно прокаливая будущие лепестки. — Италиец какой-то, хоть и одет был просто, и на девку похож — коса в три пальца толщиной. Я его спросил: зачем тебе коса? А он рассмеялся и говорит: зато хозяйки за мою красоту с меня плату за постой не берут, сразу на размер косы смотрят! А глаза яркие, наглые…       Михаэлис вздрогнул от неожиданности, не веря услышанному: «Жан! Здесь?»       — Когда это было? — почти выкрикнул он в волнении. — Умоляю! Расскажи подробнее: откуда пришел, куда отправился? Говорил еще что-нибудь?       Кузнец рассказал занятную историю. Через город прошла толпа паломников из Тура: с песнями, свечами, крестами, восторженная, продолжая торжества пасхальной недели. Но необычным было то, как они призывали жителей города обратить на себя внимание: в центре ехала повозка, увешанная бубенчиками — вроде как для прокаженных, но в ней сидели счастливые люди в чистых камизах.       — Не ходят у нас так паломники, — слегка раздраженно посетовал старик. — Обычно кругом обходят через Ле-Пюи на Орийяк или из Невера, а эти — из Тура. И тот парень, что купил розу, сказал мне, что они все отправляются в Агд.