кровавый жемчуг

'я буду греться в нём, где всё бензином залито' (с)

Вероника вьётся жёрдочной пероксидной змеёй в проталинах его внутриклеточных, вплетается в ломаный позвоночник, скрепляет хрящи прожигающим ядом слов; у Джагхеда перекусанные в карминовый фаталити губы и разбитое по кислотностям её язвительной страсти пламя ненависти. кораблекрушение, затонувшие мириады - у Вероники в пустоте зрачка витиеватые тропы мыслей, горбящиеся в завываниях демоны и узловая запутанность чувств; Джагхед думает, что из таких глаз нужна, как минимум, эвакуация, как максимум - эвтаназия. (и даже тогда её глаза будут ему лейтмотивом предсмертных конвульсий) Вероника считает, думает, выпытывает; она - неприступная, она - гавань, финальная точка, фарфоровая кукла, которой только любоваться, а как дотронешься - выломаешь до основания кости, выдолбишь лопатки звёздной пылью; Джагхед лишь смеётся, впечатывая снежную фигуру в грубость стены. - кричи. Вероника не кричит, но - плавится под травяным натиском малахита, ей зубодробительно, невыносимо, потому что он - никогда не доберётся до её Олимпа, (не доберётся, так разрушит). она тонет в половодье его взгляда , когда горечь по суставам разливается сладкой негой; они оба - в крайностях и диссонансах, в смерчах и вулканах, в разнокалиберной боли по бензинным созвездиям на шее, на серпах ключиц, на атласе запястий; на перифериях вальсируют кинжалы формалиновой нежности, вгрызающиеся остриём в сердечную мышцу. тишина в классе впивается Джагхеду в барабанные перепонки, осколки её пьяно-бешеных взглядов - ему в висок, он ей: "не заставляй меня", а она смеётся ему в аорту дьявольским хохотом: - я ещё даже не начинала. Джагхед улыбается безвоздушно-покалеченно - и шепчет: - как жаль, что я уже начал. (вечером Вероника чувствует, как в коленях зарождается дрожь; Джагхед сцеловывает страх с её гравированных инеем скул, зная, что победа будет за ним)