Заполночь

      В небольшой тёмной комнате пахнет холодом и уличной сыростью. Тусклый свет настольной лампы падает на старый деревянный стол, отблёскивая от уже истертой временем лакированной поверхности, волной скатывается в сторону сидящей фигуры, обводя растрепанные кудри.       Настольные часы уже давно показывают заполночь, и ярко-алые цифры всё продолжают сменять друг друга, открыто говоря, что дело близится к утру.       Однако толстая, мраморная кипа бумаг говорит Накахаре совсем обратное, а выведенные смолистым шрифтом буквы ей поддакивают, заставляя проводить очередную бессонную ночь за бесполезной работой.       Плечи и шею мафиози обвивают холодные руки Осаму, а дыхание, горячее и частое, обжигает макушку и медные пряди. Демон упорно ждёт, когда Чуя всё же отбросит работу в сторону, и листы разлетятся по комнате, оставаясь по-прежнему недописанными и наконец забытыми.       Парень не разрывает тишину, продолжая выводить уставшими пальцами всё новые кривые строки. С каждой начерченной буквой и каждым новым вздохом Дазая, он начинает видеть между текстом знакомые кофейные глаза, и в голове Чуи мелькает мысль, что глаза его демона ни в коем случае не пресловуто карие. Они ледяные, как невкусный остывший кофе с заправки, сделанный не настолько наспех, как скорее наплевательски. В целом, эта черта — холодность во взгляде и тепло в действиях, удивляла его и порой приводила в замешательство.       Тишину в комнате разбавляет противный писк часов, и алые цифры смотрят на Чую из темноты. Как два больших горящих глаза, они говорят ему: уже четыре часа ночи.       Ладонь тянется к краю стола, аккуратно опуская ненужную электронику циферблатом вниз. Запястье перехватывает чужая перебинтованная рука, отводя в сторону. Осаму переплетает свои ледяные пальцы с чужими, сжимая их и принуждая обернуться.       Парень недовольно вздыхает и поворачивается навстречу, встречаясь взглядом со стеклянными глазами. Дазай довольно улыбается, и в полумраке мелькают короткие клыки зубов. Чуя наблюдает, как тот удовлетворённо прикрывает глаза, поднося руку парня к губам и коротко касаясь её. Тёплое дыхание приятно обволакивает выпирающие косточки на пальцах, и тот непроизвольно сжимает кисть, пытаясь отстраниться.       Осаму упрямо тянет парня за запястье, заставляя того привстать со стула. Накахара встречается с лицом демона почти вплотную, и строгий взгляд пересекается с недовольным и выжидающим. Тонкая улыбка мгновенно исчезает с губ Дазая.       — Ты не спишь третьи сутки.       Чуя хмурится, вырывая своё запястье из чужой хватки. На фоне сказанных слов резкое поведение парня смотрелось не больше, чем глупо. Растрепанные и давно не мытые волосы явно шли в комплекте с синяками под глазами, и прижились уже настолько, что тот нарочно избегал при возможности зеркал, зная, что ничего хорошего его там явно не ждет. Но всё же недовольство Осаму проявлял крайне редко. Для дьявола сущая забава доводить парня до злости, но вот вывести существо из себя удавалось в считаные разы (но всегда удачно).       — Мне надо доделать отчёты. — Чуя никогда не понимал, за что и почему он вынужден оправдываться, но правда была в том, что по-другому он не мог. Попросту не получалось. И со временем, это вошло в привычку.       Накахара прячет взгляд в пол и отворачивается обратно к столу, и не успевают бёдра снова коснуться жёсткой сидушки стула, как сильные руки обхватывают его со спины, прижимая к себе и оттаскивая от работы. Дазай с силой тянет ошалевшего мафиози на себя, вынуждая того брыкаться и шипеть, из-за чего бумаги со стола хаотично падают на пол, аккуратно приземляясь рядом с упавшим на бок стулом.       Осаму прокруживает ругающегося Чую по комнате, довольно принимая все попадающиеся ему кулаки и обзывательства, прежде чем парень почувствовал, как стальная хватка вокруг талии ослабла, и Чуя приземлился на жёсткую поверхность кровати.       Накахара на миг замолкает, введённый в ступор. А после, тишину и беспорядок в комнате разбавляет неуверенный голос мафиози:       — Совсем сдурел?.. — Чуя недоуменно оглядывает в темноте силуэт Дазая, а после, завидев довольную полуулыбку, хмыкает. — И зачем это всё?       Осаму усаживается рядом, небрежно закидывая ноги на кровать, он переводит изучающий взгляд на хозяина. Дазай оглядывает раскрасневшееся лицо рыжего, заостряя взгляд на тонких нахмуренных бровях. Сухие губы искривляются в улыбке:       — Просто так.       Мафиози вздыхает, вглядываясь в темноту и улавливая оттуда тихий смешок со стороны демона.       Чуя заваливается на Дазая, с силой вдавливая того в матрас, от чего кровать начинает противно скрипеть и прогибаться. Осаму не сопротивляется, позволяя рыжему накинуть ему на голову подушку, в тщетных попытках задушить его или хотя бы ударить. И как же злится нападающий, понимая, что Дазаю ведь и это в радость.       Из-под накинутого поверх одеяла доносится хриплый смех, и Чуя сдаётся, разжимая обвязанное запястье, он отбрасывает пыльное одеяло в сторону, заваливаясь рядом.       Парень утыкается лицом в мягкую помятую подушку, касаясь щекой чужих волнистых прядей. Мафиози ощущает, как подрагивают чужие плечи в такт тихому смеху. Хриплый хохот тонет и теряется где-то в тонких материях одеяла, а после растворяется в холодной темноте комнаты.       Накахара придвигается ближе, хватая того за рубаху и притягивая к себе. Парень нагло устраивает голову на чужой груди, вслушиваясь в частое прерывистое дыхание. От демона Чуи пахнет сухой луговой травой, а волосы невольно ассоциируются со спалёнными лозами дикого винограда. Такие же непослушные и жёсткие, они вьются во всех направлениях.       Осаму бросает взгляд на рыжую макушку, и уголки губ подрагивают в слабой улыбке. Дазай любит, когда мафиози злится на него. Он любит делать всё совсем не так, как тот скажет. Не покорный, не услужливый демон. Чуя может биться об стену, пытаясь достучаться до него и что-то доказать. Они с ним подобно кошке с собакой, но стоит Накахаре только глянуть в его сторону — Дазай вновь будет у его плеча.       Чуя не редко кричит на него, ведь довести до крика его может только Осаму. Забавно, что для этого понадобилось ровно столько же времени, сколько бы потребовалось для зажжения спички. Но более забавно то, что каждый из них может перевернуть ситуацию в другую сторону. В этой маленькой тесной квартире есть своё непоколебимое правило: ругательства всегда сменяются мурлыканьем.       Осаму поворачивается на бок, вынуждая Чую убрать с его груди голову. Парень не успевает заворчать, как перебинтованные руки обвивают его тело, нагло стискивая Чую в объятиях. Медные волосы привычно щекочут демону лицо и подбородок, но в голове нет и мысли о том, чтобы отстраниться.       Накахара проводит пальцами по тонкой шее демона, очерчивая выпирающий кадык и серые слои бинтов. Старая потёртая материя кажется ему мерзкой и противной, и не идёт ни в какое сравнение с гладкой бледной кожей. Он давно перестал замечать исходивший от Дазая мертвецкий холод, а вечно надетые на нём перчатки позволяли ему никогда не прикасаться к чужим тёплым рукам.       Лицо Чуи хмурится и темнеет, когда он замечает выбившийся кончик бинта возле ключиц. И передёргивает его вовсе не от вида медицинских повязок, а от того, что внутри, под ними. Чуя отчётливо знал — демоны способны к регенерации. Тело Дазая может почти мгновенно излечить и скрыть нанесённые врагом шрамы. Кроме тех, что они наносят себе сами.       Осаму замечает нахмуренные и сведённые к переносице брови. Он утыкается носом в мягкие волосы на макушке, начиная медленно поглаживать их, аккуратно накручивая пряди на пальцы. В такие моменты Дазай не понимает, кого именно он пытается успокоить. Но он точно знает, что демоны не умеют нервничать. Определённо не умеют.       Накахара отстраняется от Осаму, упираясь спиной в бетонную стену. Парень разглядывает в темноте плавные черты лица, в очередной раз подмечая, что тусклые у демона не только глаза. Каштановые волосы даже под ярким светом солнца выглядели серыми и грязными, а бледная кожа под луной казалась почти прозрачной. Лунный свет протекал глубоко в его венах, сравнивая того с ничтожным забытым спутником.       Чуя являлся его живой противоположностью, существуя за них двоих, он чувствовал и ощущал мир за обоих. Солнечные лучи нашли дом и укрытие в небрежных рыжих завитках. Голубая радужка глаз отливала морозным холодом и пробирала до костей. Казалось, что в одном человеке поселилось нечто совсем не сочетаемое, нечто такое, как ледяная зима и жаркое лето.       — Дазай… — мафиози проговаривает это имя, растягивает его на губах, и оно растворяется и звучит, словно коротко услышанная песня: мелодично и красиво. — Ты чувствуешь что-нибудь?       Осаму удивляется такому вопросу, а после, демонстративно хмурится, задумываясь и отводя взгляд в сторону. Чуя внимательно следит за тем, стараясь подметить в знакомом лице хоть малейшие изменения.       На лице демона расплывается короткая улыбка, и он приоткрывает рот, по-прежнему изучая взглядом стену. Напряжение в комнате разбавляет тихий спокойный голос:       — Чувствую. Я чувствую, что не вижу не только свет, не вижу мира, его красок, красоты… Не вижу людей и не замечаю их улыбок, не слышу голоса, не различаю смех. — Дазай перевёл взгляд на затаившего дыхание Чую, — Мир, полный звуков и жизни, для меня — холодное чёрное пустое пространство, в котором нет жизни. Нет ничего.       Парень непроизвольно сжал в руках ткань чужой рубахи, вникая в слова собеседника. В голове предательски промелькнула мысль, что он не хочет этого знать.       Осаму продолжал:       — У меня нет даже слёз. Они давно высохли. Ведь обезвоженная душа не может плакать, ровно так же, как и не может изменить своё состояние.       — Достаточно, я понял…       Осаму вновь улыбнулся, чувствуя, как чужие руки сжимают его одежду всё сильнее. Хотел узнать — так дослушай до конца. Он наклоняется к уху мафиози, улавливая слабое дыхание.       — Выплаканные слёзы могут принести облегчение душе, но их нет. И нечем оросить чёрное пекло души, полыхающее мертвящим холодом.       Хотелось закрыть и сжать уши. Отвесить Дазаю пощёчину и заставить того замолчать. Но Чуя понимал, что не сделает ни того, ни другого. Сказанные слова тяжёлым грузом осели где-то в лёгких, подобно густому сигаретному дыму. И если после сигарет хотелось отдышаться и избавиться от горького осадка, то здесь не хотелось дышать вовсе.       Над ухом Чуи раздался тихий смех, обжигая висок тёплым дыханием. Накахара непонимающе поднял голову вверх, встретив глазами довольную улыбку. Чуя часто отмечал про себя, что ухмылка Осаму больше походит на оскал.       Дазай снова засмеялся, глянув на хмурое, озадаченное лицо:       — Ты такой глупый. Я пошутил. Я ничего не чувствую.       Чуя недоверчиво прищурился и промолчал, понимая, что демон ему снова врёт. Откуда-то медленно поднималась злость, и даже не на ложь, а на её качество. Преподносить враньё Осаму совершенно не умел. Парень хмыкнул и поджал губы, заваливаясь обратно на кровать.       Замёрзшая рука сама отыскала на кровати толстое одеяло, и как бы ни было удобно лежать в объятиях Дазая, холодные прикосновения явно уступали мягкой ворсистой материи.       Чуя прикрылся и закутался ещё прохладной тканью, вынуждая того сделать то же самое. Пальцы моментально нашли под одеялом чужие, переплетая и сжимая их. Никого не посещала и не мучила мысль, что демону одеяло совершенно не нужно, ровно так же, как не нужен человеческий сон и тесная односпальная кровать. Это требовалось и было необходимо Накахаре, а значит — Осаму тоже.       Мафиози ищет в нём лишь защиту и лёгкое понимание со стороны, которое ему не могут дать другие, и которое от других он никогда не станет принимать. Так он оправдывает свою привязанность. Желая прикосновений и малейшего внимания со стороны Дазая, он лишь хочет скоротать скучно упущенное время. Так он оправдывает своё одиночество.       Чуе много раз говорили и предупреждали о дьяволе, рассказывая и описывая алый длинный хвост и завитые к светлому небу тёмные толстые рога. Но никто не говорил ему о его мягком хрипловатом голосе с утра, ангельской улыбке и тёмных, цвета недовольной реки, глазах.       Осаму не является для него ни тем, ни другим. Он — данное навечно обещание, о котором мафиози не стоит волноваться, что оно нарушится. Он утро с надоедливым солнечным светом и тусклыми облаками, сражающимися, чтобы заслонить его тёмное небо.       Дазай ночь с лунным светом и звёздной пылью, ждущими, чтобы прикоснуться к нему. Он последнее, что тот видит и слышит перед сном. Осаму его бесполезный квартирный демон, его непрекращающаяся до самой смерти вечность.