White

      В первый раз я увидел тебя в столовой нашего колледжа.       Ты стоял у выхода, скрестив руки на груди, а на твоём лице было полное спокойствие, которое нарушалось лишь едкими оскалами в сторону тех, с кем ты разговаривал. Ты не смотрел в мою сторону. Ты вообще никуда не смотрел. И не замечал моих взглядов, иногда передёргивая плечами.       Твои волосы были в полнейшем, но красивейшем беспорядке, пушась на голове белыми перьями. Ты совсем иногда хмурил брови, но продолжал разговор со своими друзьями.       А у меня тогда даже аппетит пропал. Я просто любовался тобой, зарисовывал твой образ в тетради.       И так я смотрел за тобой каждый день… Два месяца. Я узнал, что ты был из другого потока, но профиль у нас был один и тот же. Обучение на социальных работников.       Дома я подолгу смотрел пустым взглядом в потолок и мечтал… Я слышал твой голос, проходя мимо в коридоре. И хрипотца в нём ещё больше зацепила меня…       Я не осмеливался смотреть в твои глаза. Что угодно, но не глаза.       На твоих руках выпирают голубые вены, твои обветренные бледные губы часто сжимают сигареты. Ты куришь их до самого фильтра, обжигая пальцы, тушишь бычки о ближайшую плоскую поверхность, но окурки никогда не бросаешь на землю.       Я не видел, чтобы ты что-то читал или ковырялся в телефоне. Ты либо слушаешь музыку, либо болтаешь с кем-нибудь. И по твоим губам можно проследить нити яда, что выплёскивается каждый раз в диалогах с кем-то.       На твоих запястьях широкие напульсники с логотипами групп «BMTH» и «Nickelback». Я никогда не видел, чтобы ты подходил к преподавателям. Ты не сдаёшь кроссы на физкультуре.       Я стараюсь запомнить каждую мелочь, связанную с тобой. Какую еду ты ешь, что предпочитаешь делать. Ты любишь носить футболки, никогда их не заправляешь. Через оттянутый ворот виднеются выпирающие ключицы, на твоей бледной коже просвечивается почти каждая венка.       Я стал более молчалив, мои тетради заняты тобой. А я так и не знаю твоего имени. Ты всегда кажешься мне каким-то неземным существом. Ты будто выше всего, что тебя окружает.       И я в очередной раз сидел в столовой, когда ты подошёл ко мне. Впервые. Сам.       Ты просто опёрся руками о стол и задал прямой вопрос: — Дыру во мне не прожжёшь? Я чувствую твой взгляд, — шипишь ты. — Перестань глазеть, пока моргалки не выпали.       Я был просто в шоке. Я и не думал, что ты подойдёшь ко мне. — Чего молчишь? Вместе с обедом и язык сожрал?! — я удивлённо смотрю в твои глаза. Впервые за всё время.       У тебя они абсолютно белые… Будто хрустальные магические шары, заполненные дымкой утреннего тумана. Ни намёка на зрачки… Ты смотришь прямо. Ровно в то место, где сижу я. — Прости, я не знал, что ты это замечаешь, — я отвёл взгляд в сторону, закусил губы. — Твои чёртовы взгляды будто выжигают меня. Перестань уже выслеживать меня, сталкер недоделанный, — Ты выпрямился, а затем ушёл обратно. Туда, откуда ты и пришёл.       Затем твои глаза снились мне длинными ночами. Разлёт ровных бровей, отблёскивающих при попадании на них света. Ты сам весь белый. Слишком чистый…       Я старался смотреть на тебя украдкой, чтобы не доставлять неудобства.       А потом мы заговорили второй раз…       Твоим друзьям пришлось остаться до конца дня, чтобы закрыть все «хвосты», а я увидел тебя, когда ты опирался на стену и докуривал сигарету. Она почти дотлела в твоих пальцах, обжигая кожу. — Я чувствую тебя, — выдохнул облачко дыма ты. — Почему ты не идёшь домой? — тихо спросил я, уперевшись взглядом в землю. — Потому что не могу? — язвительно спрашиваешь ты, поднимая голову. — Я… — я не знал, что сказать. Мне просто хотелось поговорить с тобой. О чём угодно и как угодно, лишь бы это был ты. — Головка от хуя. Реще, — шипишь ты, туша окурок о стену. — Я мог бы тебе помочь, если ты не против, — мой взгляд скользил по твоему телу, запоминая мелкие детали типа подвески на шее, которой раньше не было. — Чтобы ты узнал, где я живу? — фыркаешь ты, отталкиваясь от стены. — Н-нет, я… — да что со мной происходило вообще? — Просто помощь.       Ты стоял и думал, склонив голову набок. А я просто ждал твоего ответа. — Валяй. Йеллоу Стрит, дом два.       Я сам себе киваю, а затем теряюсь. Я понятия не имел, как тебя вести. — Прости, но… — Что, всё рвение уже выветрилось, герой? — усмехаешься ты. — Нет, — я взял тебя за руку и крепко сжал твою ладонь в своей. — Идём? — Ты какого хрена своими культяпками меня хватаешь?! — твоё шипение пробирает до мурашек. Однажды я слышал шипение кобры… Но даже оно не настолько страшное… — Я помогаю тебе, — выдохнул я в ответ, бросая на тебя мимолётный взгляд.       А затем была тишина… Ты молчал, а я не навязывался, просто наслаждаясь твоим обществом.       И так продолжалось долго. Ещё два месяца я просто доводил тебя до дома и смотрел, как ты хлопаешь дверью, входя внутрь. Ты никогда ни о чём не говорил. Ты просто понимал, что я рядом с тобой, а я держал тебя за руку, ведя по извилистым улицам, стараясь увеличить расстояние до твоего жилища.       Ты морщил нос, когда на него попадали редкие капельки дождя, а я улыбался, смотря на это краем глаза.       Одна мелочь изменила всё, когда ты просто сказал одну фразу. — До завтра, — выдохнул ты, держась за дверную ручку.       Я тогда улыбнулся, попрощался с тобой в ответ.       Ещё через месяц мы разговорились, когда ты начал материть внезапно усилившийся ливень. У тебя не было зонта, а я свой отдал Мейбл, когда уходил из дома утром. Я сжимал твою руку крепче, смеялся, когда мы бежали по огромным лужам и ручьям.       Ты не впустил меня к себе, но сказал, что я придурок. И я снова кивал.       Затем на следующее утро у меня поднялась температура в тридцать девять градусов.       А я наплевал на дикий озноб, сменяющийся жаром, и пошёл в колледж, чтобы смотреть и запоминать…       Мне было плохо, у меня кружилась голова, даже кровь из носа пошла из-за перепада давления.       А после колледжа, когда я взял тебя за руку, ты треснул мне подзатыльник и начал обзывать совсем не лестными словами. В тот день снова шёл дождь, я дрожал из-за намокшей одежды, из-за кроссовок, в которые затекла вода.       Тогда ты впервые впустил меня к себе, чтобы напичкать таблетками и укутать в самый толстый плед, который у тебя был. И на твоём лице мелькало беспокойство, а затем и раздражение.       В тот момент ты сказал мне своё имя… А я открыл тебе своё.       И ты продолжал хаять меня за мою глупость, пока мне не полегчало. Ты заставил меня звонить сестре и предупреждать о том, что я останусь у тебя.       А я всё больше думал, что ты замечательный…       После того, как я выздоровел, ты снова перестал разговаривать со мной, обходясь короткими едкими фразами. Я всё так же продолжал провожать тебя до дома, следить за твоим настроением.       Так прошло ещё два месяца…       А затем в один из холодных дней ты забыл дома перчатки. Я грел твои ладони дыханием, улыбался, смотря в твои белые глаза. Снег застревал в твоих волосах, путался в них, оставаясь чистыми каплями между прядями.       Ты что-то выжидал. Я не знал, что именно. Наши разговоры возобновились, соскакивая с темы на тему. Музыка, книги, люди, отношения… Мы говорили обо всём и ни о чём одновременно.       Тогда ты впервые прикоснулся к моему лицу, сказал, что так рассматриваешь меня. Я терпеливо следил, как твои пальцы поглаживают мою кожу на скулах, а затем забираются в мой бардак на голове.       Затем на следующий день я замёрз, надев не ту куртку спросонья… Ты расстегнул своё пальто, притянул меня ближе к себе за шарф и прижался, делясь своим теплом на двоих… Я вдыхал всеми лёгкими твой одеколон, улыбался.       С тобой я слишком часто улыбаюсь…       А через две недели случилось чудо…       Я поскользнулся на льду, а ты удержал меня за руку, обняв одной рукой… Мои губы сами по себе приоткрылись, а после я почувствовал на них непривычное тепло… От тебя пахло никотином, шампунем и туалетной водой, твои руки забрались под мою одежду, заставляя меня ёжиться от холода. Я дарил тебе перчатки, но ты их не носил…       Ещё через месяц ты прижимался ко мне, кладя голову на моё плечо и тяжело вздыхая, переплетая пальцы на наших ладонях. Я целовал костяшки на твоих пальцах, слышал твоё мирное мурчание. Забавно, ведь, обычно, ты меня матом кроешь.       А через два месяца ты уже выгибался в моих объятиях, ища губами мои губы. Я целовал всё твоё тело, любую частичку, что попадалась на глаза. Ты тянул меня за волосы, шипел, стонал и кусался, прося ещё и ещё, выдыхая моё имя сквозь зубы. — Ты — единственный лучик света в моей тьме, — шептал ты на моё ухо, обнимая меня за шею и двигаясь навстречу.       Я старался быть для тебя всем… Целым миром…       В один из дней ты завязал мне глаза, чтобы показать, как всё ощущаешь ты. Я будто был вне себя… Даже самое лёгкое твоё прикосновение вызывало яркие круги перед глазами… Я отдавался тебе снова и снова, пока твои губы не стёрлись от частых поцелуев.       Я был с тобой, когда мы окончили колледж, мы вместе устраивались на работу и я долго копил деньги…       Ты умудрялся смотреть на меня своими белыми глазами с любовью. А я отвечал тебе тем же…       Теперь ты после операции, я держу тебя за руку, когда врач снимает белый бинт…       Ты открываешь свои карие глаза, жмуришься от яркого света в палате…       Я ожидал чего угодно… Но только не… — Сосенка, какой же ты красивый…       Это было первое, что я услышал от тебя, после того, как белый цвет начал потихоньку пропадать из нашей жизни. Тебя выписали, мы вместе шли домой, держась за руки… Ты расспрашивал меня обо всём, что видел. А я был счастлив тебе рассказывать о нашем мире…       Ты покрасил себе волосы в жёлтый, часто вертелся у зеркала. Ты стал чаще загорать, твоя кожа стала золотистой, скрывая голубые узоры вен…       Ты узнал про фотоаппарат, я подарил его тебе на день рождения… И ты фотографировал нас. Вместе, меня одного, сам фотографировался. — Зачем тебе столько фотографий? — улыбаюсь я, смотря на тебя. — Чтобы запомнить тебя навсегда, — улыбаешься ты в ответ. — Я пересматриваю фотографии. И, если я снова потеряю зрение, то я смогу смотреть на тебя в памяти, — тихо произносишь ты.       А я прижимаю тебя к себе и шепчу, что не позволю тебе потерять способность видеть…       Хватит с меня белого.