я всегда буду жить внутри тебя.

чонгук помнит, когда впервые увидел его. выгнав очередную, оттраханную только в что в дорогущем bmw, девчушку, подобранную где-то в клубе, чонгук закурил. на улице шел легкий дождик, чонгук выскочил из машины, бросив водителю, чтобы тот уматывал куда подальше отсюда. капли дождя впитывались в дорогой костюм, а в голове летали мысли о временах, когда у чона еще не было этого всего. не было дорогих вещей, дорогих машин, денег. яркая вывеска двадцатичетырехчасового кафе привлекла внимание юноши. осмотрев пустующее заведение, чон зашел в него, тут же встречаясь взглядом с официантом, что стоял за барной стойкой. видимо, он один оставался здесь в ночную смену. подойдя ближе к стойке, чонгук садится и оглядывает паренька, читая имя на его бэйджике: «тэхен (сделаю эгье за вашу улыбку)», который тэхен надевал лишь в ночные смены, дабы веселить редких посетителей. — виски с колой, — не заглядывая в меню, говорит брюнет, ища в карманах свой бумажник. шатен за стойкой бара даже не сдвинулся, смотря на парня изогнув бровь. — парень, мы алкоголь не продаем, это кафе, а не бар, — тихо хмыкает, но отворачивается от посетителя и делает чашку чая с ароматной черникой, ставя перед чоном. — что это? — чуть морщится: забыл за последнее время какой на вкус и запах чай. — я похож на того, кто будет чаи распивать? сделай уж тогда кофе. — чай намного вкуснее, он расслабляет, да и иммунитет укрепляет, а на улице непогода, — невозмутимо отвечает тэ. — попробуй. чонгук отодвигает чашку, осматривая тэхена еще раз, уверенный в том, что паренек вынужден стоять тут сутками, чтобы хоть как то себя прокормить. как когда-то сам чонгук. тэхен же двигает чай обратно и говорит, что чай полезнее и вкуснее, он готов поспорить о том, что чонгук обязательно будет пить его дома. чонгук тихо хмыкает и все таки оплачивает несчастный чай наличкой, удобно оказавшейся в бумажнике. уточняет у тэхена, что за кретин сделал кафе круглосуточным в неходовом месте. ким исправил его, сказав, что владелец кафе «добрый кретин», позволяющий спать в подсобке, так как идти больше некуда, а после предлагает все таки выпить чай вместе. и чонгук соглашается. тэхен проводит чонгука в небольшую комнатку с диваном и столиком, ставит приготовленный чай и, измерив сэндвич из сабвэя, ровно разрезал пополам, отдавая одну половину чону, пожелал приятного аппетита. тот брезгливо поджал губы и нахмурил брови, но сдался под требовательным взглядом тэ, пробуя сэндвич. «господи, как вкусно», — лепетал чонгук, хлопая ресницами и с благодарностью смотря на кима. тэхен же удивленно повел бровью, посмотрев на чонгука вновь, как на кромешного дебила. — сделаешь эгье? — все же спрашивает чонгук, кивая на бэйджик. — улыбнешься? — вопросом на вопрос отвечает тэхен. и чонгук улыбается. улыбается, когда тэхен строит милые рожицы. улыбается, когда тот начинает убирать все с их «стола» после чаепития. улыбается, когда тэхен тихо напевает что-то под нос, пока моет чашки. даже когда тэхен увлеченно рассказывает какие пирожные лучше брать к чаю. улыбается, когда тэхен укрывает пледом его заснувшего на диванчике. чонгук помнит, как позвал тэхена первый раз на свидание. вид у чонгука тогда был не очень. растертый красный нос чесался из-за кокаина, растрепанные волосы и расстегнутая на первые верхние пуговицы рубашка. по бокам сидят два милых парнишки, готовые делать что угодно для чонгука, а на переднем сидении красотка-итальянка. оглядев салон, чонгук спросил у всех, об их идеальных свиданиях, получая множество разнообразных ответов. про романтический ужин на крыше, про жаркий секс на гавайях и множество чего еще. «отлично, начнем с гавайев» — усмехался чонгук, вдыхая очередную дорожку кокса через свернутую купюру. на самом деле под коксом все становилось приятным. места, люди, лица. вывеска кафе не оказалась исключением. — останови, — резко сказал чонгук и вылез из машины. ре­шив, что луч­ше выг­ля­деть как мамень­кин сы­ночек, чем как затраханный нар­ко­дил­лер, он, уверенно нап­ра­вив­шись ко входу, застегнул все пу­гови­цы на рубаш­ке, пря­ча за­сосы на клю­чицах. вре­мя едва пе­рева­лило за во­семь вечера, и че­рез ог­ромные ок­на заведения можно было разглядеть нескольких посетителей и еще одного официанта. у бара стояли несколько, но чонгуку было плевать, что кто-то устал и голоден, ждет заказа. он прошел напролом. — пойдешь со мной на свидание? — спрашивает в лоб чон. тэхен краснеет опуская взгляд, чувстуя, как на них ошарашено пялятся несколько пар глаз. ким поднимает голову и смотрит таким радостным и светящимся взглядом на гука. — пойду. и чонгук снова улыбался. чонгук помнит день, когда понял, что больше никогда не отпустит. тогда чонгук зашел домой, после второго свидания с тэхеном, чувствуя, как прохлада и одиночество дома встречает его так, что хочется развернуться и выйти. тэхен, к сло­ву, ока­зал­ся той ещё дивой, и на пер­вой же про­гул­ке безапел­ля­ци­он­но за­явил, что ин­тим не пред­ла­гать, ру­ки не рас­пускать, а по­целуи толь­ко на треть­ем сви­дании. гук сбрасывает с себя пиджак и проходит на кухню, заваривая себе мятный чай. после третьего глотка понимает, что спор он проиграл, стоя сейчас с чашкой чая на кухне. — тэхен-а, — тянет чонгук в трубку. — мне срочно нужно третье свидание. — какое свидание, у меня куча голодных посетителей, — капризно отвечает тэхен. — я сижу на полу, рядом чашка мятного чая, а я думаю лишь о том, как хочу тебя поцеловать, — немного смущенно произносит чон. — можно я приеду? тэхен судя по звукам роняет, к счастью, пустой поднос и тихо усмехается. — приезжай. и чонгук улыбается вновь. чонгук помнит каждое мгновение рядом с тэхеном. у чонгука под ногами горы блистеров зол-митриптана, почти разряженный айфон в трясущихся руках и красные от слез глаза. чон уже давно не замечает какой пол ледяной, как горло уже скребет от кашля, потому что задыхается от слез, а крики тэхена за дверью медленно убивают его изнутри. слишком громко, сердце отдается в висках, а в голове лишь обрывками слова врача: «чон чонгук-ши, я ска­жу пря­мо: кластерная го­лов­ная боль – са­мая силь­ная боль, ко­торую мо­жет испытать че­ловек». чонгук не может держать себя в руках при новом приступе тэхена. он не может оказаться рядом, нет сил постараться успокоить и защитить. нет сил, чтобы перекрикивать тэхена, разрывая воздух фразой, что любит его. «пред­ставь­те, что вам вот­кну­ли в глаз рас­ка­лён­ную спицу. это не­выно­симо». чонгук кричит, раздирая горло, срывая голос. тэхен стучит в дверь, матерится, просит уйти и не слушать это. чонгук же давится воздухом, шепчет, что не оставит одного. что вместе с ним пройдет это все. ему как и чонгуку дико больно и до судорог обидно, что он не может ничем помочь. не может уберечь. и спасти не может. ничего, блять, не может. он встает у двери, упираясь в нее и орет, как не в себя, о том, что не уйдет и не оставит тэхена одного. что они вместе это преодолеют. «мне очень жаль, но ва­ши день­ги ему не по­могут. ле­чения нет». тэхен зах­лё­быва­ет­ся сле­зами, в со­тый раз пов­то­ря­ет, что не хо­чет и не может так боль­ше. про­сит зас­тре­лить или уто­пить, толь­ко прек­ра­тить эту пыт­ку. чонгук зна­ет, что тэхен ни­ког­да не скажет это­го меж­ду прис­ту­пами и никог­да не приз­на­ет­ся, как силь­но устал. по­тому что тэхен лю­бит чонгука так же жад­но и не­ис­то­во. по­тому что бе­режёт его, за­щища­ет от бо­ли. потому что ни­ког­да не ос­ме­лит­ся ранить его. и чонгук прок­ли­на­ет се­бя, ибо уве­рен, что всё, что про­ис­хо­дит с тэхеном – это его лич­ная пла­та за разъ­ёбан­ную во все ды­ры жизнь. за ту жизнь, ко­торая без тэхена ему нахуй не сда­лась. за дверью становится тихо, чонгук приоткрывает ее и смотрит в щель. тэхен свернувшись клубочком, лежит на полу и дрожит. чон поднимает его, садит на пол, утирая слезы с щек, расцеловывая их, повторяя, что он молодец и справился с этим. прижимает к себе и обещает больше никуда не уходить. тэхен просит попить воды, хватая чонгука перед уходом за руку и затравленно смотрит в глаза. «я люблю тебя, чонгук.» — шепчет ким, сглатывая. чонгук снова прижимает старшего к себе и, прохрипев: « без тебя я — ничто. помни это всегда.», уходит на кухню на пару минут. тэхену хватает пары минут: белую футболку он пачкает кровью не так сильно, как светлый паркет. зашедший чонгук рассыпается на огромное количество осколков одномоментно вместе с выпавшим из рук стаканом. — ты не посмел этого сделать, — шепчет чонгук, чувствуя подступающую истерику. — ты не посмел оставить меня одного, — рвет свою футболку на лоскутки, перетягивая окровавленные запястья тэхена. — ты ведь весь мир для меня, тэхен! — снова кашель, чон снова давится, а у тэхена взгляд пустой и стеклянный, будто безжизненный совсем. — не смотри на меня так! тэхен! не смей прощаться глазами! — срывается на крик. — я тебя не прощу, никогда не прощу! ты не дал мне возможности показать, как я люблю тебя! не дал доказать тебе свою любовь! я никогда не.. — прислоняется лбом к его лбу. — пожалуйста, тэхен, не бросай меня здесь.. — я всегда буду жить внутри тебя, — теплотой по телу чонгука растекается голос тэхена, расслабляясь в руках чона. нащупывает на руке парня пульс все в той же панике, мертвой хваткой до белых костяшек впивается в тэхена. он не хочет верить. не хочет прзнавать и отпускать. отказывается верить. бьется в фантомных конвульсиях, давится слезами, не отпуская, дожидаясь, пока сердце тэхена затихнет вовсе и падает обессиленно. вскоре чонгук чувствует свой первый приступ, но к валяющемуся на полу лезвию не тянется. «чон чонгук-ши, я ска­жу пря­мо: кластерная го­лов­ная боль – са­мая силь­ная боль, ко­торую мо­жет испытать че­ловек». чонгук немного потерпит. чонгук точно знает: это — тэхен.