Выходные

We stood, Steady as the stars in the woods, So happy-hearted, And the warmth rang true inside these bones.

Ben Howard, «Old Pine»

      — Нет, Боб, не в этот раз, — с нажимом выдыхает Джон в трубку. — Позвони Энди или Джиму, они помогут. Уезжаю. Нет, в Кутеней. [1] Со мной, да. С какой это стати ты вздумал меня учить? — Джон садится на стул и подносит стакан с виски к губам, но потом отставляет его в сторону. — Из-за него мы туда и едем. Там ему будет лучше. Все, Боб. Проси парней, а я пас. — Джон вешает трубку и ругается под нос, не слыша тихих шагов удаляющихся от двери.

***

      Путь занимает около шести часов, и почти всю дорогу он спит, свернувшись на заднем сиденье и укутавшись в старое одеяло, несмотря на лето, проносящееся за окном со скоростью девяноста миль в час. Позавчера насупил июль, сухой и жаркий, глядящий на всех ослепительной яркостью неба, в которое упирается темная зелень мачтовых сосен.       Во сне он видит совершенно другой зеленый: подернутую рябью воду и высокие камыши у берега, тревожно раскачивающиеся под ливнем. Он промокает до нитки и стучит зубами — дождь и ветер наказывают его: «Ты не должен был так говорить. Это ты виноват». «Я знаю», — твердит он и пробирается вглубь берега, путаясь в густом кустарнике — колючий — ладони исколоты. Он продолжает идти, пока не находит того, кого искал — брата, обнимающего острые коленки худыми руками и испуганно смотрящего на него.       — Дин!       Он тяжело разлепляет глаза: Сэм выглядывает из-за пассажирского сиденья, радостный, что ему наконец-то довелось поездить спереди.       — Мы приехали. Хватит дрыхнуть!       — Отстань, — бурчит Дин и садится — одеяло сползает, и он подтягивает его за угол, чтобы оно не волочилось по полу. — Где папа?       — За машиной пошел. Представляешь, он сказал, что мы будем жить в доме на колесах, — тараторит Сэм, — круть, да?       — Да, — машинально соглашается Дин, хотя в общем-то ему все равно. Сэм замолкает и таращится на него своими огромными глазищами, полными восторга от путешествия — не очередного переезда, а именно путешествия. Дину впервые за все время кажется, что выходные в Кутенее — не такая уж плохая затея, и он слабо улыбается, а потом брат — неугомонный одиннадцатилетка — сам того не понимая, портит момент, спрашивая: — Ты как?       — Нормально, — грубовато бросает Дин и выходит из машины, потому что дышать вдруг становится сложнее — этот бесконечный вопрос перекрывает ему кислород. Дин потирает грудь и глубоко вдыхает теплый хвойный воздух, нагретый солнечными лучами, светлыми полосами расходящимися из-за стволов сосен. Он чувствует, как по спине бегут мурашки — утренняя свежесть пробирается под ворот футболки, которая теперь ему великовата, как в принципе и все вещи. Джинсы тоже висят — и ремень приходится затягивать на два отверстие туже.       Сэм, выбравшийся следом, от нечего делать пинает шишки, валяющиеся здесь повсюду. Каждая из них ударяется с сухим стуком о стертый носок кед и улетает далеко — неспроста же Сэм получил ту глупую награду за европейский футбол. Так радовался, мелкий, будто миллион выиграл, ей-богу. Дин усмехается, замечая, что братовы шорты — это его старые обрезанные штаны: конечно, на правой штанине была дырка размером с Техас — появилась, когда он в десять навернулся с велика. Отец тогда долго орал и мазал ему коленку зеленкой: штаны — новые, а коленка еще пригодится в будущем.       — Не замерз? — говорит Джон, подходя сзади и кладя ему ладонь на плечо. Дин вздрагивает: отцовская рука тяжела и тепла.       — Да нет, — отвечает он, оборачиваясь. — Лето же.       Отец кивает и добавляет:       — Все равно олимпийку накинул бы, — а потом чуть громче: — Эй, Сэмми, пошли.       Сэм бежит к ним, угловатый и тощий, но шустрый и юркий, как большинство мальчишек. Длинная челка топорщится, и он нетерпеливо смахивает ее в сторону, но стричь все равно не дает — маленький упрямец. Дин хочет обнять брата — легко, как будто шутя, прижать к себе, но отец опережает его. Сэм едва достает Джону до пояса. Дин думает, что в одиннадцать вроде бы был выше, но совсем не уверен в этом.       — Дальше на бандуре поедем, — говорит отец, трепля Сэма по непослушным отросшим волосам.       — Кру-уть, — тянет брат. — Да ведь, Дин?       — Ага, — кидает он в ответ. Джон еле заметно качает головой. Дин, хмурясь, опускает голову и, засунув руки в карманы, идет следом. Опавшие иголки под ногами смягчают их шаги.

***

      Бандура оказывается вполне сносным домом на колесах, как раз достаточным, чтобы вместить троих. Интересно, отец еще одно ружье продал, чтобы арендовать его? Дин недосчитался уже, по крайней мере, двух — сто процентов, деньги пошли на оплату больничных счетов.       Они едут примерно час — на такой махине больно не разгонишься — и ряды сосен медленно ползут снаружи. Дину они кажутся армией, выстроившейся перед боем. Махни — и все они сорвутся с места, закованные в броню и остроконечные шлемы. Сэм машет — высовывает в окно худую руку и ловит воздух, просачивающийся через растопыренные пальцы.       — Смотри, оторвет ведь, — заговорщицким шепотом предупреждает Дин.       — Ничего не оторвет, — цокает Сэм.       — Один мой знакомый тоже так говорил, а потом — хрясь! — Дин бьет себя чуть выше сгиба локтя. — И нет!       — Врешь! — восклицает Сэм, но руку, тем не менее, убирает. — Нет у тебя никакого знакомого без руки.       — Конечно, — смеется Дин, — ее ведь обратно пришили. Кровищи было…       — Пап, скажи ему! Ну па-а-ап!       Джон молчит и подмигивает Дину в зеркало заднего вида.

***

      Они останавливаются в кемпинге — площадке посреди леса, разрешенной для парковки домов на колесах — и разбивают лагерь. Точнее его разбивает Джон, отпуская сыновей на все четыре стороны с одним условием — не уходить дальше видимости их трейлера. Все-таки места дикие: заплутать — ничего не стоит.       Лес пахнет хвоей и смолой, тягучими каплями стекающей по стволам, — Дину нравится: его измученным легким тепло и жгуче-приятно. Он машинально поглаживает себя по груди, словно успокаивая что-то внутри. Сэм напускает на себя серьезный вид и не отходит от брата ни на шаг: мол, ну и что тут интересного может быть, в этом вашем Кутенее? Но Дин понимает, что мелкий играет и актер из него, если честно, так себе.       — Эй, Сэмми, что там? — говорит Дин, прикладывая ладонь ко лбу козырьком.       — Где? — Сэм вертит головой, и любопытство проглатывает серьезность.       — Да вон же! — Дин неопределенно тыкает пальцем в лес. — Пошли глянем.       Сэм с готовностью кивает и бежит вперед, рассекая низенький подлесок, царапая открытые лодыжки.       Они исследуют всю округу. Находят ручей, узкий — перешагнуть — раз плюнуть — и чью-то брошенную нору. Находят валун — голый ровный камень с юга и зеленый мягкий мох с севера. Находят старую сосну, странно изогнутую дугой — макушка касается усыпанной иголками земли.       — Офигеть! — восклицает Сэм, вставая под гладким стволом, с которого будто осыпалась вся кора, и раскачивая тяжелые ветки. — Давай тут будет убежище? Наше место?       — А давай, — соглашается Дин: сосна его впечатляет тоже. Ему почему-то вспоминаются старые сказки, которые он читал Сэму в детстве: такие деревья были входом в мир фейри и лесных духов — пройдешь, и пиши пропало. Унесут, спрячут — не найти, имени не вспомнить. Дин сглатывает горький комок в горле и набирает побольше воздуха в опустевшие легкие. Сэм выходит из-под сосны и встревожено смотрит на него снизу вверх.       — Дин?       — Все хорошо, Сэмми, — говорит он, слабо улыбаясь. — Только давай не под деревом, о’кей? Рухнет еще — старая же. Рядом устроимся?       — А папа разрешит? — сомневается Сэм, но Дин прекрасно слышит в этом «А тебе можно?». Раньше бы Сэм никогда не спросил такого: месяц болезни — гребаной двусторонней пневмонии — превратил его из старшего брата, который должен защищать и беречь, в объект, над которым все трясутся. Бесит.       — А что есть какие-то проблемы? — холодно интересуется Дин, сжимая кулаки: спокойно.       Сэм виновато опускает голову и мямлит:       — Просто папа… Ты болеешь…       — Я не болею! — вспыхивает Дин. — Хватит меня жалеть!       — Я… — Сэм внимательно разглядывает свои кеды, будто в них кроется какая-то загадка. — Прости.       Дин разворачивается и молча уходит — достало. Солнечные лучи, играющие в прятки среди сосен, косо ударяются в спину — он чувствует их тепло.       — Прости, я не должен был убегать! — кричит Сэм вдогонку и добавляет тише: — Это я виноват.       У Дина ноги становятся тяжелыми, словно к ним привязали по пятифунтовой гире. Дождь, заросли камыша и мутно-зеленая река встают перед глазами. В ушах — плеск воды, треск кустарника и собственное имя, застывшее в воздухе вместе со страхом.       Сэм убежал, потому что он обидел его, брякнул какую-то херню и ушел гулять с друзьями, которые и цента не стоят, а, когда вернулся, брата не обнаружил. Он искал его шесть часов под проливным дождем, сорвал голос и расцарапал все руки, пробираясь через сраный терновник — как Сэм только в него забрался? Но нашел. Если бы не нашел, отец бы его на месте прибил. Если бы не нашел, он бы сам себя прибил, по правде.       «Дин!» — пронзительно, страшно и радостно. Это тупое «Дин!» до сих пор звенит у него в ушах, когда он просыпается от одного и того же сна, где ищет и ищет Сэма. Сэма с прилипшей ко лбу мокрой челкой. Сэма с острыми коленками, исчерченными тонкими черточками ссадин. Сэма в старой футболке, которая раньше была его. Сэма, которого он потом час грел в ванне, отпаивал чаем и кутал во все одеяла из их не слишком шикарного номера, чтобы мелкий не заболел.       Не заболел. А заболел он сам — тяжело и надолго — и это стало ему наказанием. Больница, таблетки, уставший отец, постоянно обсуждающий что-то с врачами и бросивший ради него дело, и Сэм, нарезающий круги по палате и засыпающий, свернувшись клубком, на маленьком кресле у кровати, а просыпающийся в мотеле, — вот последний месяц его, Диновой, жизни, гребаный июнь.       — Это я виноват, — повторяет Сэм и, видя, что брат остановился, подбегает и обнимает его, утыкаясь в спину и бубня: — Из-за меня ты заболел, я не хотел. Просто ты ушел… Сказал… Я, правда, не хотел, Дин! Честное слово.       Дин оборачивается и прижимает Сэма к себе. Крепко — чтобы точно не потерять. Господи, если бы он не был старшим братом, точно разревелся бы, как девчонка, а так надо держать лицо. Все, что Дин позволяет себе, — короткое касание губами Сэмовой макушки.       — Пойдем, спросим у папы про убежище. Он не будет против, точно тебе говорю, Сэмми.       Сэм поднимает на него взгляд — вот, у кого глаза на мокром месте, — улыбается и кивает.

***

      Как ни странно, Джон разрешает эту незапланированную ночевку на свежем воздухе в десяти футах от трейлера, предварительно проверив и сосну, и проход в другой мир, конечно. Он велит Сэму присматривать за Дином и, если что, силком замотать его в еще одно одеяло, если покажется, что брат замерз. Дин усмехается: странно слышать такое. Смотри за братом, Сэмми — неслыханно и немножко приятно, на самом деле.       Они устраиваются у маленького костра, который развел отец, и травят байки, наполовину забравшись в спальные мешки. Точнее травит Дин, а Сэм слушает с раскрытым ртом и всему верит. Ну как можно таким быть, думает Дин и добавляет к выдуманной на ходу истории парочку деталей, ярких, как искры, летящие к небу.       Ночь висит над ними неподвижными сияющими звездами, цепляющимися за ветки сосен. Голос растворяется в дыме, пахнущем шишками и хвоей, и поднимается высоко. Тепло июля мешается с трескучим жаром костра и пробирается под кожу мурашками.       — И что дальше? — шепотом спрашивает Сэм, подтягивая к подбородку край спальника.       — А потом, — трагически произносит Дин, — хрясь! — и он падает. Вниз. Со скалы.       — Погоди, они же были на равнине, — с подозрением щурится Сэм. — Ты сам сказал, долина ровная как блин.       — Ну да, на равнине. — Дин задумчиво потирает нос — совсем запутался. — А на ней скала.       — Врешь ты все!       — Ну, если так, я могу дальше и не рассказывать…       — Нет! — восклицает Сэм и хватает его за руку, которую Дин хотел спрятать в спальный мешок, делая вид, что собрался спать. — Расскажи. Пожалуйста.       — Так вот, — продолжает Дин, — падает, значит, он вниз со скалы, а там…       Глаза Сэма распахиваются, отражая его восторг и любопытство. Дин все бы отдал, чтобы это выражение никогда не пропадало с лица мелкого.       Он рассказывает историю, которой никогда не было, и абсолютно счастлив. И дышится легко. ____________ [1] Кутеней (англ. Kootenai National Forest) — национальный лес на северо-западе штата Монтана и северо-востоке штата Айдахо, США.