Вслух

      Микки двадцать. У него жена-проститутка, трёхмесячный сын, орущий ночи напролёт, долги по всем счетам, запрет покидать штат ещё три месяца и развалюха-машина, полная спизженного дерьма, которое можно неплохо продать. Костяшки татуированных пальцев всегда сбиты, а в выжженной никотином душе ненависть ко всему миру и ни единой привязанности.       Он возвращается домой, и за несколько кварталов машина глохнет намертво. Микки пытается её оживить, но она упорно посылает его попытки в игнор, и он психует: вылезает наружу, хлопнув дверью, и с силой бьёт ногой по колесу. Игги обещает забрать машину вечером и спрашивает адрес, а Микки, матерясь сквозь зубы, возвращается пешком и даже не удивляется, когда начинается ливень. У него не бывает нормально, у него один пиздец с другим играют в «Попробуй догони!» – он давно привык.       Первая крыша у него на пути – нереально огромный козырёк на широченных колоннах, и Микки прячется под ним, взбежав по лестнице. Его уже можно выжимать, так что смысла никакого и не было, но он хочет курить. У сигареты мокрый фильтр, а первая затяжка отдаёт какой-то кислятиной, заставив перекоситься и сплюнуть на каменные плиты под ногами.       Он докуривает одну сигарету, ищет глазами урну и, не найдя, щелчком пальцев отшвыривает бычок в сторону. Микки кажется, тот даже долететь до пола не успевает, когда дверь за спиной с низким скрипом открывается, и за спиной звучит:       — Эй, мистер, у входа в библиотеку нельзя курить!       Так вот что это.       Он лениво оборачивается, готовый увидеть ботана лет тридцати в связанном бабкой свитере и огромных очках на носу картошкой, но на парне ни свитера, ни очков. Ему от силы лет восемнадцать, а ещё он такой рыжий, что Микки чуть не жмурится, но вместо этого медленно достаёт вторую сигарету и прикуривает.       Парень хмурится и складывает руки на груди.       — Курят у нас за углом.       — А у нас за этим углом ходят нахер, – флегматично пожимает плечами Микки.       — Мистер... – парень запинается, и Микки закатывает глаза.       Собственно, да. В каком это месте он мистер. Ну, не считая очевидного.       Дождь продолжает поливать. Ветер тащит по асфальту мокрые газеты. Микки не спеша курит, сунув вторую руку в карман. Пацан так и молчит. Между ними разницы года два-три, хотя вообще-то целая жизнь: Микки в восемнадцать не ходил по библиотекам, а сидел в колонии за драку. Куда этому задроту понять, с кем стоит заговаривать, а с кем нет.       Сделав последнюю затяжку, Микки демонстративно бросает бычок под ноги и растирает его подошвой. Пацан продолжает предсказуемо молчать, хотя взглядом бочину Микки буравит так старательно, что у него начинает поднывать селезёнка. Интересно, как тот отреагирует, если он сейчас схватится за бок и с хрипом повалится на землю?       Усмешку он проглатывает. Показывает парню фак и выходит обратно под дождь.

* * *

      На следующий день он снова курит на лестнице перед входом в библиотеку – одну сигарету за другой, туша каждый окурок о ступеньку. Всё то время, что он сидит там, а это минут пятнадцать, мимо никто не проходит. Оно и понятно, в их районе библиотека не особенно популярное заведение. Странно, что она до сих пор остаётся библиотекой: запасник музея какой-то там истории давно превратился в приют для тяжёлых нарков, которые вынесли оттуда всё подчистую. Хотя на книги наркоту никто обменивать не станет.       В окно сбоку от Микки стучат, и он оборачивается. Вчерашний парень смотрит на него с таким недовольством, будто Микки божился, что больше не выкурит ни одной сигареты, а вот сейчас так глупо попался. Он машет парню рукой и расслабленно откидывается на локти. Сегодня в городе адовое пекло, от вчерашней бури не осталось и следа. Спешить ему некуда. Если по-хорошему, то он может никуда не спешить ещё пару недель, потому что вчерашнюю херню загнал очень выгодно. Поэтому и наслаждается каждой затяжкой: курит наконец не солому, а нормальные сигареты.       — Тебя как зовут, чмошник? – спрашивает он, когда парень выжидающе застывает напротив.       — С чего тебя это вдруг взъебало?       — Бля, так ты говорящий? – искренне удивляется Микки. – Ты второй день меня домогаешься, я проявляю гражданскую ответственность, все дела.       — Смешно.       — Так посмейся.       Об его морду только кирпичи крошить.       — Йен, – всё-таки отвечает тот. – А ты?       — Мик.       — Мик? – переспрашивает он.       — Ты тугоухий? – вскидывает брови Микки. – Можешь называть мистером Миком или сэром Миком, а то у тебя с мистерами нехуёвые сложности. Имя убогое, буду называть тебя ботаном. Пошли по пиву? – без перехода спрашивает он, и тот, успев скривиться после предыдущих фраз, смотрит на Микки с недоумением.       — Чё?       — Хер через плечо, – беззлобно отзывается он, вставая со ступенек. – Забудь. Иди сосись со своими книжками.       Фак напоследок, кажется, становится небольшой традицией. Краем глаза Микки замечает, что ботан тоже дёргает рукой, но значения этому не придаёт. Чудной он, в этих своих идиотских рубашечках.

* * *

      Очередное недолгое, но от этого не менее эпичное возвращение Терри из тюрьмы вычёркивает из жизни Микки пару дней. Дешёвый вискарь, трава, четыре драки и расстрелянная из автомата витрина мудака с соседней улицы сливаются в невнятную кашу. Утром третьего дня проебавшего очередной испытательный срок Терри загребают, и Микки пытается прийти в себя. В башке и так гудит колокольный звон, а тут ещё Ев орёт, пока жена ушла зарабатывать на зимние сапоги. Микки кажется, что за полтора часа до её возвращения он оглох на оба уха, хотя пробовал и укачивать, и кормить, и даже сменить памперс: Ев продолжает орать так, будто его режут.       Микки начинает думать, что покурить на крыльце библиотеки не такая уж и плохая идея. Там тихо, несмотря на шумную улицу рядом. Вряд ли тише, чем внутри, потому что ходят туда наверняка полторы престарелых маразматички и тот рыжий ботан, но точно тише, чем дома.       Пресвятые угодники, да где угодно тише, чем дома, понимает он, выходя на улицу. Рабочие в конце улицы долбят асфальт, а с другой стороны проносится по мосту поезд, но у Микки такое ощущение, будто в его ушах играет музыка.       Говоря откровенно, отцовство в его планы не входило никогда, потому что перед глазами всю жизнь был пример Терри. А оптимистом, уверенным, что уж он-то точно будет другим, Микки бы себя не назвал. Каждый очередной день эту мысль лишь подтверждал, потому что Ев только и делал, что орал. Правда, в редкие минуты тишины Микки испытывал к нему жгучую благодарность, а стоило тому улыбнуться, так в груди и вовсе появлялось какое-то незнакомое чувство, но он отмахивался: слишком хорошо себя знал.       Подходя к библиотеке, Микки выбрасывает в урну выпитую по дороге бутылку холодного пива. Гул в голове прекращается. Он знает себя: после сигареты станет ещё лучше, так что садится на основание колонны, приваливается к ней плечом и со вкусом затягивается.       — Опять оставишь здесь окурки, и я затолкаю их тебе в задницу по одному, – заявляет о себе знакомый уже голос.       — Себе затолкай, – не глядя откликается Микки.       — Эта игра не для моей задницы, – хмыкает Йен – ботаном назвать язык отчего-то не поворачивается, – и Микки поднимает на него глаза, прикрываясь рукой от солнца.       — Это тебе какой-то престарелый виагроид со сморщенным хером так сказал? И ты расстроился? Палёной виагры сейчас дохера, дело наверняка было в ней. Попробуйте ещё раз, всё наладится.       Стояли бы они рядом, Микки бы его ещё обязательно и по плечу похлопал. А то расстраивается парняга, посмотрите на него, грозится руки в ход пустить.       — Спасибо за совет. Так что насчёт твоей?       Микки отбрасывает окурок на асфальт – не то чтобы не хочет лишний раз рисковать, просто так получается – и поднимается на ноги. Сунув руки в карманы, подходит ближе к Йену и сплёвывает сквозь зубы ему под ноги.       — Тебе за твоими книжками совсем не сидится, умник?       — Я сюда не учиться прихожу, а за порядком следить, – в тон ему отвечает тот.       — И единственное место, где был нужен охранник, – это библиотека? – недоверчиво уточняет Микки.       — Меня не спросили, – широко улыбается Йен. – Внутренний распорядок я нарушил в библиотеке, так что и наказание отбывать мне суд постановил здесь.       Эта история становится всё интереснее.       — И как ты нарушил внутренний распорядок? Книжку задержал на пару дней?       — Не-а.       — Неужели на неделю? – притворно ужасается Микки.       — Натянул знакомого китайца в секции американской истории. Знаю, отдаёт нетолерантностью, но он был не против.       Микки отчего-то не удивлён, будто это самое очевидное, что он мог услышать от того, кого полчаса назад считал книжным червём.       — И ты готов рискнуть ещё раз?       — А в чём риск? – приподнимает брови Йен. – Я тут третью неделю отрабатываю и выучил расположение всех камер. Надеюсь, ты не имеешь ничего против естественных наук?       — А естественные – это какие? – с усмешкой спрашивает Микки.       — В душе не ебу, – зеркалит его выражение лица тот.

* * *

      Микки двадцать один. В его доме живут проститутка, их девятимесячный сын, единственным словом которого уже несколько недель является слово «папа», и едва-едва совершеннолетний бывший рыжий задрот с девятидюймовым хером. Микки может свалить из этой дыры куда угодно, о чём раньше иногда мечтал, но костяшки татуированных пальцев не сбиты, а жизнь кажется не такой паршивой, когда Йен в его постели, а Терри – за решёткой.       Йен за пару недель починил машину и с первого раза нашёл общий язык с Евом: тот больше не голосит ночи напролёт, а спит до самого утра, будто он – самый идеальный ребёнок на этой долбаной планете. Микки всё чаще думает, что так оно и есть. У Ева светлые волосы и огромные голубые глазищи, и Йен клянётся, что не удивится, если узнает, что Микки тоже был светловолосым. Йен шутит, что Микки подкрашивается каждое утро, а Микки в ответ рекомендует почаще заглядывать к нему в трусы. Йен смеётся, Ев подхватывает, а Микки боится момента, когда начнётся очередной пиздец. У него ведь иначе не бывает.       Микки двадцать один, и он впервые слышит от кого-то, что его любят.

* * *

      Микки двадцать два. В его доме живут сын, которому вот-вот исполнится два, и Йен, который готовит завтрак по утрам и водит Ева в детский сад. Дом, правда, уже другой, да и город. Вообще всё по-другому, только сколотый зуб напоминает о драке с Терри, когда тот узнал, что сын – гей. Чёрт с ним, с зубом, Микки забыл о нём на следующий день. Рёбра Йена заживали куда дольше, но, наверное, и это неважно.       Ему легко, и он больше не ненавидит собственную жизнь и людей вокруг. Ощущения неотвратимого пиздеца больше нет.       Микки двадцать два, и он впервые произносит слово «люблю» вслух.