Грязь

Если мы нравственно мертвы, то отчего я чувствую себя таким

живым?

      Работа коллектором убивает морально. Юнги осознал это ещё в начале своего трудового пути, шесть лет назад. Поэтому, когда в их коллективе появляется новичок, первое, что он ему говорит:              — Проваливай.              Улыбка на лице Ким Намджуна меркнет, а глаза мечутся из стороны в сторону, словно их обладатель не знает, за что зацепиться. Неловкую ситуацию как обычно спасает добродушный Хосок. Он нагло вклинивается между ними, заслоняя хмурого Юнги собой.              — Не обращай внимания на этого парня. У Мина серьёзные проблемы с последним клиентом, из-за чего он, мягко говоря, на взводе. Меня зовут Чон Хосок, добро пожаловать в наш дружный коллектив!              Пока Хосок знакомит новенького с остальными сотрудниками, Юнги по-тихому сваливает в туалет. Он терпеть не мог новые знакомства, и старался избегать их до последнего. Когда он возвращается, Намджун уже оказывается приставлен к длинноногой красавице с характером мегеры — Ли Хегё. И это худшее, что могло произойти с новичком в его первый рабочий день.              — Чего ты на него взъелся? — спрашивает Хосок, когда все разбредаются по своим местам.              — Всего лишь предостерёг, — фыркает Мин, отворачиваясь к компьютеру. На мониторе безрадостно мелькают сотни букв и цифр — контакты должников, которых ему предстоит в ближайшие два часа обзвонить. Лучше убейте. — Он выглядит как наивный дурачок, который не способен продержаться и трёх месяцев. Ему здесь не место.              — Точно так же про тебя когда-то сказал Сокджин. В итоге он уволился, а ты всё ещё здесь.              — Я — исключение, — совершенно не скромно заявляет Юнги и прикладывает к уху трубку телефона, тем самым заканчивая разговор.              В конце рабочего дня кто-то из коллег предлагает отметить появление нового сотрудника в баре, и большинство охотно поддерживают его идею. В конце концов, неделя выдалась сложной, и в качестве награды сочное мясо и холодный алкоголь подходили как нельзя кстати. Новенький же, попавший под давление местных авторитетов, возразить не смел.              В баре Юнги общему течению не поддаётся и вместо соджу ограничивается слабоалкогольным пивом. Коллеги смотрят на него неодобрительно, но разумно помалкивают: в их памяти ещё свежо воспоминание об утреннем инциденте.              — Расскажи немного о себе, Намджун. Откуда ты родом? Сколько лет? Как попал в наше агентство? — строчит, как из пулемёта, Хосок.              Намджун не смущается вопросов и, опрокинув стопку ядрёного напитка, охотно делится огрызками своей биографии. Сидящий рядом и прекрасно всё слышащий Юнги невольно узнаёт, что Намджуну двадцать восемь лет — и Хосоку он вообще-то приходится хёном, — что он женат, есть дочь, которой накануне исполнилось одиннадцать, — не повезло рано стать отцом. Что работал Намджун в конторе по выдаче займов, но сокращение сыграло с ним злую шутку. Благо, спустя два месяца знакомый решил помочь с работой и устроил коллектором в «CONSTANS».              — Родился в Ильсане. С семьёй переехал в Тэгу, мне на тот момент было лет пять, — грустно усмехается Намджун. — Наверное, тут и умру. Съездить куда-нибудь, вернуться в родные края, посмотреть на мир — нет возможности. Денег постоянно не хватает. Дочь растёт, жена многого требует.              — Главное не раскисать, — со знанием дела говорит Хосок, кружа палочками над тарелкой с мясом. Сам он погряз в двух кредитах ради семейных нужд, что парадоксально, учитывая направленность его работы. — Вот освоишься у нас и заработаешь на путешествие.              — И нервные клетки потеряешь, — морщится Юнги.              — Или так, — не спорит Хосок.              Намджун поворачивается к Мину, смотрит на его хмурую рожу секунд пять, не моргая, и всё же решается заговорить:              — Ты так молодо выглядишь. Сколько тебе? Двадцать-двадцать три?              Хосок давится едой, а рядом сидящая девушка, имя которой Намджун к своему стыду не запомнил, бьёт его по спине, сдерживая рвущийся наружу смех — она тоже слышала вопрос. Мин, кажется, становится чернее тучи. Намджун искренне не понимает, чем вызвана подобная реакция на безобидный по сути вопрос, и лишь растерянно смотрит то на одного, то на другого, то на третью.              — Ему тридцатник недавно исполнился. Это твой хён, так-то, — откашлявшись, поясняет Хосок.              Намджун в неверии щурит глаза, и Хосок утвердительно кивает, как бы подтверждая, что Ким не ослышался.              Остаток вечера Юнги успешно игнорирует коллег, сосредоточившись на еде и делая вид, что его здесь нет. Только взгляды новичка, который всё никак не успокоится, слегка напрягают.                     На следующий день освободившийся от поручений Ли Намджун вылавливает Юнги в курилке, чтобы извиниться.              — Неловко вышло, — сконфуженно бормочет он, потирая шею. — Но я не хотел тебя оскорбить, хён. Просто ты действительно молодо выглядишь. Это комплимент.              Юнги бросает непотушенный бычок в лужу — всю ночь лил дождь — и окидывает Намджуна нечитаемым взглядом. Вообще-то он давно привык к тому, что не выглядит на биологический возраст и что многие воспринимают его как малолетнего юнца. Это одновременно и помогало в работе, когда люди проникались к нему доверием, и препятствовало, когда его отказывались воспринимать всерьёз.              — Прощаю, — наконец отвечает Юнги, и вид у него при этом такой величественный, что Намджун невольно кланяется, благодаря.              К счастью, Юнги слишком умён, чтобы оставить его неосознанный порыв без комментариев. Вместо этого он вытаскивает из кармана телефон, цокает, понимая, что безбожно опаздывает на автобус, и уходит, больше не проронив ни слова. Все его движения кажутся Намджуну механическими, скованными. А удаляющееся тело — тощим, нескладным. Мальчишеским.                     Женщина неловко заламывает руки, теребит костлявые пальцы и смотрит на Юнги умоляюще, с ещё не пророненными — но вот-вот — слезами в болотных глазах. Мин окидывает окружающую обстановку равнодушным взглядом: обшарпанные стены, грязная посуда в раковине, немытые стаканы на столе, жестяная банка вместо пепельницы и пустые бутылки под мойкой. Проблемный клиент. Она задолжала совсем немного. Но проценты капают и, если сейчас не надоумить её на выплату хотя бы части суммы, ситуация станет совсем безвыходной. Не для Юнги, конечно, и даже не для банка, которому она задолжала. А именно для неё.              — Я звонил вам раз десять. Сначала вы отвечали, но потом прекратили. Какова причина подобного неуважения?              Женщина вздрагивает от низкого голоса, в тишине похожего на внезапный раскат грома. Она прикусывает верхнюю губу, что делает её несимпатичное лицо более уродливым, и хрустит указательным пальцем.              — Я потеряла телефон.              Юнги скептически приподнимает бровь.              — У вас стационар.              Женщина ойкает и смущённо прячет лицо в руках.              Она боится сидящего перед ней человека. Он щуплый, внешне совершенно не страшный, но она всё равно его боится. То ли аура вокруг этого человека тёмная, то ли мерещится раскладной нож в кармане его серого пиджака.              — Мисс Пак, если вы продолжите дальше увиливать от своих обязательств, мы будем вынуждены довести дело до суда, — Юнги чётко выделяет последнее слово, надеясь, что хотя бы так до этой женщины дойдёт вся серьёзность ситуации. Они тут не просто в кошки-мышки играют. Мышке могут и хвост оторвать.              — Да, я всё осознала.              И по её глупым глазам Юнги понимает, что ни черта это не так.              Дожидаясь автобуса, который должен был увезти его из этого бомжатского квартала, Юнги закуривает — пятая сигарета за день, тревожный звоночек — и садится на грязную скамейку, потому что становится как-то плевать на костюм: наденет другой, а этот отнесёт в химчистку. В ту, что напротив дома. Она не из дешёвых, но зато тащиться никуда не придётся.              В голове пусто, словно все мысли безжалостно вытряхнули. Так, как вытряхивают ненужный хлам из мятых коробок во время переезда. Горло отзывается болью, возможно, простуда. И безумно хочется спать.              Юнги тушит недокуренную сигарету и в который раз притворяется, что он не здесь.                     — Сегодня Ли поручила обзвонить её же клиентов. На первый звонок ответил мужчина, от грубого тона которого я растерялся, — горько усмехается Намджун. — Задрожал, словно щенок, не мог внятно рассчитать задолженность. А сидевший рядом… Кажется, это был Чхве. В общем, он всё слышал. Так стыдно.              Юнги шумно выдыхает дым изо рта и неприязненно косится на Намджуна. Этот придурок опять поймал его в курилке. Неужели придётся искать новое место для перекура?              — Натаскаешься со временем, — всё же хрипит Мин, не в силах игнорировать жалостливый взгляд напротив.              Намджун приободряется, услышав хоть и скупую, но всё же поддержку. Тем более от Юнги. Человека, с трудом идущего на контакт.              — Ты молодо выглядишь, — внезапно повторяет он.              Сколько можно?              — Какого хера ты так на моей внешности помешался? — злобно бросает Юнги, отворачиваясь от Кима.              — Прости, хён. Просто ты… Прости.              Всё то, что несёт этот парень, ужасно глупо. Нельзя подобное говорить людям, с которыми не состоишь в близких отношениях: интимных, дружеских, родственных, каких-нибудь. Можно заработать репутацию странного человека, оказаться непонятым, стать изгоем в конце концов. Неужели он настолько тупой? Юнги отправляет окурок на асфальт, гасит подошвой тлеющий огонёк и заходит в офис. Намджун хвостиком следует за ним. Влюбился? По мужской ласке соскучился? Жена не удовлетворяет? Словно прочитав его мысли, Намджун интересуется:              — Хён, а у тебя есть девушка?              Юнги молчит. На пустой лестничной клетке их шаги отдают нестройным эхом.              — Хосок сказал, что ты гей.              У Хосока очень длинный язык. Юнги думает, что не помешало бы его вырвать. Вырвать — в прямом смысле этого слова. Слишком много он знает и слишком быстро теряет страх.              — И?              Когда прижимают компрометирующим фактом, главное, оставаться равнодушным, не показывать, что обсуждаемая тема тебя и в самом деле волнует. Ведь если кто-то распознает твоё слабое место, он обязательно этим воспользуется.              — Я тоже… по мальчикам. Иногда, — Намджун говорит еле слышно, как будто стыдится собственных желаний. Наверное, так оно и есть. Может быть, в юности он привык быть правильным мальчиком, оттого и полез под юбку, и, как положено законопослушному гражданину, отложил личинку во благо страны.              Юнги резко останавливается, и, скрипя подошвами, разворачивается к замершему на месте Киму.              — С девушками ты также договариваешься об интиме? Вы — девушка, я — натурал, давайте переспим?              В глазах Юнги откровенная насмешка в совокупности с чем-то отдалённо похожим на глухую ярость. Намджун сначала тушуется, но, переборов страх, смотрит прямо и отвечает, пытаясь аккуратно подбирать слова:              — Нет. Просто я не привык предлагать интим мужчине. Нет опыта в этом деле. Но у меня давно никого не было… из мужчин. И Хосок сказал, что у тебя тоже давно не было… и тоже из мужчин. Поэтому я решил, почему бы нам не помочь друг другу?              На последних словах он запинается, видимо, поняв, какую глупость только что сморозил. Помочь друг другу. Серьёзно? Но отшивать надоедливого помощника Юнги не собирается. У него действительно давно не было секса.              Намджун, кажется, собирается сбежать подобно трусливой шавке. Спрятаться, забиться в конуру и угрюмо дробить зубы об твёрдую кость. Но Мин не позволяет ему этого сделать, цепко хватает за рукав пиджака и дёргает на себя.              — После работы. Отель выбираю я, платишь ты, — шепчет он, оглядываясь по сторонам. И отталкивает Кима от себя, словно тот прокажённый.                     Юнги прогибается в спине так, что слышен хруст позвоночника. Намджун шумно пыхтит, вбиваясь в его тощее тело, лихорадочно кусает бледную шею, напрочь забыв об осторожности. Сейчас он похож на дикого зверя, который наконец-то дорвался до мужской плоти. Хотя Юнги подозревает, что не только мужской — наверное, жена давно не давала. Сколько этот бык кончил? Раза три? Они ведь недавно начали, всего час назад. Хотя Юнги плевать, пусть Намджун кончает сколько его организму угодно. Лишь бы презерватив не порвал и вовремя менял на другой. И лишь бы член продолжал вставать.              Когда они, уставшие и довольные, без сил лежат на кровати, Юнги осознаёт, что хочет повторения. Не сейчас, но через неделю так точно. Или даже раньше, если Намджун не побоится встретиться ещё. Женатики, они такие. Пекутся о конфиденциальности, боятся тяжёлой руки своей ненаглядной жёнушки и порицания общественности.              — Хён… Ты не против, если мы когда-нибудь повторим? — спрашивает Намджун, сверкая чёрными глазами. Точно читает мысли, паршивец. В который раз.              Соглашаться на столь нелепую авантюру — ошибка, отчетливо понимает Юнги, но всё равно соглашается.                     На работе они практически не общаются. Один из принципов конспирации: делай так, чтобы все думали, будто вас ничего не связывает. Даже если этого не требуется, даже если окружающие уверены в вашей гетеросексуальности, даже если у одного из вас есть жена и ребёнок. Потому что правда имеет свойство всплывать тогда, когда этого ожидаешь меньше всего. Люди по своей натуре очень наблюдательны, когда не надо, и порой даже закоренелые молчуны бывают удивительно разговорчивыми. Люди умеют выдумывать и зачастую неосознанно попадают в точку. Поэтому будет лучше, если окружающие решат, что между вами ничего нет — совсем.              Во внерабочее время тоже необходимо быть начеку. Закон Мерфи гласит: anything that can go wrong will go wrong. Если есть вероятность, что после работы вас увидят в компании друг друга — людей, которые якобы не состоят ни в каких отношениях, — то обязательно найдётся та сволочь, которая увидит, сделает свои выводы и начнёт копаться в ваших грязных трусах и носках. Просто так, чисто из исследовательского интереса. И тогда — всё, пиши пропало.              Но, несмотря на витающую вокруг опасность, их встречи становятся более частыми, а отношения — доверительными. Нет той отрешённости, как у двух незнакомцев, случайно перепихнувшихся в общественном туалете захудалого бара. Есть долгие разговоры, безмолвная поддержка, нескрываемая симпатия. Но Юнги не оставляет в покое мысль, что что-то идёт не так. Что он тонет в болоте, которое когда-то поглотило Намджуна.              — Хён.              Рост у Юнги оставляет желать лучшего, ему постоянно приходится смотреть снизу вверх. А то, что Намджун самый высокий в их коллективе, только ухудшает и без того нерадужную ситуацию. Поэтому Юнги чаще всего не смотрит ему в глаза, невольно утыкаясь куда-то в район груди. Точнее сосков, которые в данный момент отчётливо торчат под белой рубашкой.              — Что?              — Как ты относишься к ролевым играм?              Вопрос застаёт Юнги врасплох. Из всех возможных вариантов он никак не ожидал услышать именно это. Намджун ругается, борясь с неподдающимся галстуком, и не успевает заметить промелькнувшую растерянность на лице хёна.              — Иди сюда, — приказным тоном зовёт Юнги, забираясь на кровать. В отличии от Намджуна он никуда не торопится и всё ещё голый.              Намджун послушно подходит к постели, и Юнги встаёт на неё ногами, чтобы сравняться с Кимом в росте и завязать этот чёртов галстук. Однотонный галстук без кругов в виде жёлтых пятен или неровного строя галлюциногенных ромбиков.              — Спасибо, — благодарно и как-то грустно улыбается Намджун. — Вечно у меня с этим делом проблемы. Обычно жена завязывает, я привык, а тут… — Он замолкает, боясь сказать ещё чего-нибудь лишнего, но Юнги не реагирует на упоминание о жене, потому что он и не забывал.              — Так что насчёт ролевых игр? — повторяет свой вопрос Намджун.              — Что ты предлагаешь?              Юнги немного неловко и волнительно. Как-то так получилось, что в его жизни было мало секса, а говорить про разного рода фетиши, извращения и вовсе нечего.              — Ты так молодо выглядишь, — в который раз шепчет излюбленную фразу Ким. Его тонкие пальцы скользят по гладко выбритой щеке Юнги, очерчивают линию скул и замирают возле постоянно опущенного уголка губ. — Такой свежий, хрупкий. — Взгляд у него заворожённый, фанатичный, отталкивающий, но Мин не предпринимает попытки отстраниться. — Как насчёт школы? «Мин Юнги, вы снова не выполнили домашнее задание, а в тесте не набрали нужное количество баллов. Будете исправлять?»              — Из меня плохой актёр.              Отмазка неубедительная, сказанная ради приличия, и они оба прекрасно это понимают.              — Актёрского мастерства и не требуется, — спешит заверить Намджун. — Просто наденешь школьную форму, остальное я возьму на себя.              Притвориться подростком? Юнги был далёк от сексуальных игрищ, но он знал, что так иногда развлекаются старики со своими партнёрами. Старики, не желающие рисковать и связываться с настоящими несовершеннолетними, так сказать, во избежание юридических последствий. Они с Намджуном ещё не старики, но вот-вот скоро.              — Думаю, можно попробовать.              Ким глубоко целует Юнги на прощание, крепко прижимая к себе, а после торопливо уходит. Его ждёт семья и горячий ужин. Юнги же спешить в пустую квартиру совершенно незачем.                     Всю неделю идёт дождь, беспощадно бьёт по лицу тяжёлыми каплями, до нитки мочит одежду, пробираясь к коже. Где-то вдалеке раздаются пугающие раскаты грома, однако до района, в котором живёт и работает Юнги, гроза так и не доходит.              — В июне возьму отпуск, — бормочет Хосок, пока Чунг обрабатывает ссадины на его лице. — И начхать, что там скажет босс. Зубами вырву две недели отдыха.              Юнги безжалостно называет Хосока придурком, потому что так оно и есть. Буйный клиент попался, а Чон попёрся к нему в одиночку. И кто так делает? Только круглые идиоты либо люди, страдающие мазохистскими наклонностями, что одно и то же.              — Свалить бы отсюда. Завязать с этим делом. — Хосок морщится от неприятных ощущений и ловко уворачивается от ватного диска. — Спасибо, Чунг, но я в порядке.              Девушка недовольно поджимает губы, берёт в охапку внушительного размера аптечку и скрывается в кабинете, откуда доносятся непрерывные телефонные звонки и шум печатающего принтера.              — А ведь говорил Намджуну, что стоит только освоиться… — насмешливо припоминает Мин, за что получает болезненный тычок в бок.              Они с Хосоком давно состояли в неформальных отношениях, внешне похожих на крепкую дружбу, но внутренне — с множеством взаимных секретов. Потому что Хосок не умеет хранить чужие тайны, а свои не выдаёт, боясь отмщения.              Кстати.              — Зачем про мою ориентацию проболтался?              Хосок виновато улыбается и прижимает задницу к подоконнику, увеличивая расстояние между ними.              — Ну, мы после работы напились в баре, потом вместе пошли к остановке и увидели двух геев. Слово за слово, каким-то образом пришли к выводу, что оба толерантны. А потом он проговорился, что тоже того… Ну, как они, в общем. И я сразу вспомнил про тебя. Намекнул ему, что, мол, ты не один такой, приятель, есть ещё Юнги, например. Между прочим, я тебе личную жизнь хотел устроить. Не на трезвую голову, правда, но всё же.              — Когда это ты успел стать моей мамой? — усмехается Юнги, переваривая полученную информацию. — Забыл, у Намджуна семья так-то имеется?              — Да кого это останавливает? Джун не счастлив в браке, сразу видно. И парней ему хочется. А ты давно одинок, и вот…              Хосок машет рукой в воздухе, будто не знает, как по-другому закончить оправдание, и замолкает. А Юнги неожиданно коробит от панибратского «Джун». Даже он не зовёт так Намджуна, хотя имеет на это больше прав, чем Хосок.              — Смотрю, вы с ним сдружились.              — Ага. Сам не ожидал, что быстро сойдёмся.              Где-то на северо-востоке громыхает, и Хосок, вздрогнув всем телом, отскакивает от окна.              — Лето приближается, — вздыхает он, смотря на небо, затянутое серыми тучами.                     Юнги накидывает на голые плечи белую рубашку, просовывает тонкие конечности в рукава и неспешно застёгивает пуговицы. Рубашки ему привычны, брюки тоже мало чем отличаются от тех, что Юнги носит на работе. Зато вязаный тёмно-синий жилет и галстук с эмблемой школы буквально кричат о том, что они предназначены не для него. Мин не знает, где Намджун достал школьную форму, — возможно, она сшита на заказ, — но предполагает, что примерно такую же носят одноклассники его дочери. Единственное, что успокаивает бьющуюся в конвульсиях совесть, — он похож на старшеклассника, давно достигшего возраста согласия, а не на одиннадцатилетнего ребёнка, которому до законного траха не хватает двух лет.              Юнги зачёсывает волосы назад, открывая лоб, и последний раз смотрится в маленькое зеркало над раковиной.              — Выглядишь потрясающе, — довольно улыбается Намджун, стоит Юнги выйти из ванной. В глазах его отчётливо проступает восхищение, и Мин понимает, что вот он — настоящий Намджун, подлинный в своём извращении. Таким он не был даже в их первый раз.              Намджун сидит на кровати, широко расставив ноги, и терпеливо ждёт, когда Юнги соизволит к нему подойти. Мин поправляет подол рубашки и решительно идёт к кровати. Не выдержав, Намджун резко подаётся вперёд, хватает его за бёдра и с силой притягивает к себе.              — Я буду учителем истории, а ты — прилежным учеником, которому не хватает пары баллов для первого места в списке лучших.              Юнги задумчиво проводит пальцами по лацканам пиджака новоиспечённого учителя, хмурится, но послушно залезает на колени.              — Почему истории?              — Ненавижу этот предмет.              — Были проблемы?              — Ещё какие, — хмыкает Намджун, оглаживая руками задницу Юнги. — Так что, будем зарабатывать баллы?              — Конечно. Иначе прощай первое место.              Юнги вживается в роль не меньше, чем Намджун. Впервые за последнее время он не чувствует себя старпёром, прожившим нелёгкую и нудную жизнь. Словно ничего не потеряно, ему всего лишь пятнадцать и всё у него впереди.              Намджун шепчет на ухо непристойности, пока его пальцы орудуют внутри Юнги, называет «нежным, красивым мальчиком» и обещает научить делать минет. Потому что Юнги неожиданно для себя и в правду становится тем самым неопытным мальчишкой, что не может при помощи рта разогреть своего учителя.              Стоит члену проскользнуть в задний проход, как Мин протестующе дёргается, пытаясь уйти от проникновения, — боль отчего-то кажется невыносимой. Как в тот пьяный зимний вечер, когда Юнги неудачно лишился анальной девственности со старшим братом одноклассника. У этого придурка были сальные волосы, а улыбка напоминала оскал гиены. Но, поскольку он был единственным знакомым геем, приходилось терпеть.              Намджун двигается жёстче обычного и дышит чересчур возбуждённо. Видимо, игра перестала быть игрой, и он решил, что под ним находится не тридцатилетний мужик, а настоящий школьник. Несовершеннолетний мальчик, от чьей невинности и хрупкости член рвётся на части.              Член, который общественная мораль призывает отрубить.              В момент кульминации Намджун скатывается с Юнги, предоставляя ему возможность закончить дрочкой. Доведя себя до разрядки, Мин вытирает ладонь об простыни и поворачивается к Намджуну, что дрожащими пальцами завязывает узел на скользком презервативе.              — Прости, — хрипит Ким, кидая мешочек спермы прямо на пол. — Я перестарался.              — Тебя нехило переклинило, — замечает Юнги, с трудом принимая полусидячее положение. — Ты так от ролевых игр тащишься или дело в том, что я молодо выгляжу?              Намджун прячет лицо в сгибе локтя и перекатывается на бок, спиной к Юнги.              — Я пошутил, — хмурится тот, но вдруг осекается и неверяще смотрит на широкие плечи Намджуна, усыпанные маленькими родинками. — Так я… Прав?              — Прав, — еле слышно шепчет Ким. — Презираешь меня?              — Ты трахал малолетних? Подростков? — грубо интересуется Юнги, и Намджун отвечает ему громким возмущённым «НЕТ!». — Тогда не презираю.              — Я подавляю это в себе! — взволнованно начинает исповедоваться Намджун, будто с ним в постели находится пастырь. — Даже смотреть в их сторону себе не позволяю. Кроме дочери, но к ней, слава богу, никакого сексуального влечения я не испытываю. Это словно хотеть самого себя — противно.              Не дождавшись реакции, он глубоко вздыхает.              — Я отвратительный человек. У меня есть несовершеннолетняя дочь, а я хочу её одноклассников. Что я за отец такой?              — Весьма паршивый отец, — соглашается Мин, не зная, что тут ещё можно добавить.              Намджун неловко садится, поджимая под себя длинные ноги. На Юнги он упрямо не смотрит, всё его внимание занято собственными ладонями. Он прочерчивает указательным пальцем правой руки короткую линию жизни на ладони левой и усмехается. Единственное, о чём он сейчас может мечтать, так это о том, чтобы умереть раньше, чем случится непоправимое. Раньше, чем он поддастся похоти и причинит вред чьему-либо ребёнку.                     Всю последующую неделю Юнги старается не думать о неблагородном статусе любовника женатого мужчины. У которого, к слову, помимо штампа в паспорте имеется несовершеннолетняя дочь. И нездоровая симпатия к другим детям.              Намджун улыбается Юнги так ярко, что, казалось, соперничать с ним по солнечности улыбки может только Тэхён из технического отдела. Мин на улыбку не отвечает, лишь хмуро кивает и зарывается в накопленные с прошлого четверга бумаги. В его голове всё ещё пытается уместиться вчерашний разговор.              — Вы кем ему приходитесь? — рычит за соседним столом Хосок в трубку. — Как отец? Ваш сын на прошлой неделе сказал, что не может выплатить потребительский кредит по причине вашей смерти!              Юнги раздражённо затыкает уши наушниками и продолжает разбирать документы. Руководство подкинуло новых должников, которые обещали быть выгодными, стоит их только прижать и заставить выплатить долг. Желательно через агентство, а не через банк, иначе Юнги не зачтётся, и зарплата окажется меньше среднего. И теперь уже ему придётся брать кредит, чтобы выслать хотя бы немного средств родителям. Забавная ситуация получается. Должники берут кредит, потому что нуждаются в деньгах, и коллекторы взыскивают долги, потому что тоже нуждаются в деньгах. Замкнутый круг, построенный на денежных знаках и несчастьях людей.              Телефон на столе мигает красным огоньком, и Юнги спешно выдёргивает наушники.              — Коллекторное агентство «CONSTANS», Мин Юнги, я вас слушаю, — устало бормочет он, как можно сильнее вдавливая трубку в ухо, чтобы лучше слышать собеседника. Хосок не на шутку разошёлся и перешёл на вторую стадию — разговор на повышенных тонах. Зная, что за должник ему достался, Юнги не может его в этом винить. Иногда так бывает.              — Здравствуйте, мистер Мин, — раздаётся из трубки прокуренный женский голос. — Это Пак Сиён. Я оплатила пятнадцать тысяч вон, этого ничтожно мало, но у меня пока больше нет денег… Но я завтра иду на собеседование на работу. Просто хочу, чтобы вы знали и не подавали на меня в суд…              Юнги внимательно слушает и одновременно пробивает имя звонившей по базе данных. Найдя единственную в списке Пак Сиён и посмотрев адрес, он вспоминает, что это та самая женщина, к которой он совсем недавно наведывался домой. И по отношению к которой у банка заканчивалось терпение, что сулило судебным делом.              — Очень хорошо, мисс Пак. Я рад, что вы начали действовать, — пытается успокоить он нервничающую женщину. — Если продолжите в том же духе, сможете погасить долг и избавиться от нашего назойливого внимания. Я хочу лишь, чтобы вы поняли одну простую вещь: долг, он как снежный ком. Чем дольше вы спускаете всё на самотёк, тем он больше становится, а ситуация окончательно выходит из-под контроля. Наша задача: помочь вам. Подтолкнуть к активным действиям, достучаться. Иначе вы сами загоните себя в угол.              — Я понимаю, — хрипят ему в ответ. — Постараюсь устроиться на работу… До свидания.              — Всего доброго, мисс Пак.              Юнги с облегчением вешает трубку, а камень, намертво привязанный к его шее, с громким всплеском падает в воду. Без него. Освобождая от неимоверной тяжести. Несмотря на шестилетний стаж работы, Мин не любил доводить дело до последней стадии и лишать должников шанса самостоятельно выбраться из долговой ямы. Потому что чем дальше — тем хуже.              Глаза сами находят сидящего в дальнем углу Намджуна. Юнги знает, с каким трудом ему даётся общение с клиентами. Мягкий по своей натуре Ким до сих пор не может привыкнуть к жестокости данной профессии, а также к грубости некоторых неадекватных личностей, с которыми приходилось иметь дело каждому из здесь присутствующих. Работа коллектором высасывает из человека все соки. Юнги и сам проходил нечто подобное. Тогда жизнь казалась паршивой и хотелось резко повысить уровень суицида в стране.              — Уже обед, — говорит Хосок, поднимаясь с кресла. — Замечательно. Моему мозгу как раз требуется перерыв.              Юнги с удивлением замечает, что действительно наступило время обеда. Без лишних слов он берёт портмоне и следует за стремительно покидающим душный кабинет Чоном.              — Стойте, я с вами! — кричит Намджун, догоняя их у лифта.              — Тебе же супруга готовит, — удивляется Хосок. Юнги старательно делает вид, что разговор ему совершенно не интересен.              — Мы поссорились, — неловко смеётся Намджун. — Так что на неопределённый срок я остался без домашней еды.              — Ничего, у нас в столовой повар тоже неплохо готовит.              Юнги скользит рассеянным взглядом по Киму и получает в ответ спокойную улыбку. Что бы там не происходило у Намджуна в семье, одно известно точно: его это не особо волнует. В отличии от Юнги.              «Мы не сможем видеться некоторое время» — этим же вечером присылает сообщение Намджун. Юнги шлёт ёмкое «ок» и падает на кровать прямо в одежде. Мысли в кашу, откуда-то из самых низов поднимается злость на себя. За то, что посмел впутаться в это дерьмо. Юнги не ревнует, нет-нет. Просто вся ситуация до безумия омерзительна. А ведь мерзости в последние годы он хлебнул предостаточно. Почему же сейчас она выбивает из колеи?              В голове что-то щёлкает, и Мин быстро поднимается с кровати. С грохотом отодвигает зеркальную дверцу шкафа-купе и вперивается сканирующим взглядом в одежду. Костюмы, рубашки, скучные в своей серости свитера, идеально отутюженные брюки. Гардероб взрослого серьёзного человека — как лишнее напоминание о приближении старческой деменции, а там и до тухлой вечеринки с мумифицирующими организмами и трупными червями рукой подать. Сколько себя Юнги помнит, он всегда был слишком взрослым, слишком серьёзным. И у него никогда не было того золотого времени беззаботной молодости, о котором принято ностальгировать уже на четвёртом десятке лет. Но ведь всё ещё можно изменить…              — Я свихнулся, — угрюмо констатируется Юнги.                     — У неё красивая улыбка, — отмечает Хосок, прижимаясь носом к холодной поверхности окна. Юнги скептически поднимает брови: он красивой улыбки в упор не видит.              В конце концов этого следовало ожидать. Юнги подозревал, что звёзды сложатся так, что его встреча, хоть и косвенная, с женой Намджуна всё-таки состоится. Эта дама припёрлась в «CONSTANS», чтобы вручить мужу ланчбокс в качестве примирения, который почему-то не додумалась отдать утром.              Волосы у неё чёрные, волнистые, длиной до подбородка. Под глазами залегли тёмные тени, словно прошлую ночь она не спала. Губы неровно накрашены красной помадой, того самого светлого оттенка, который хочется стереть, лишь бы не мозолил глаза.              — Ребячество какое-то, — фыркает Юнги, имея в виду их с Хосоком шпионство.              В любой момент в коридор могло заявиться начальство и сделать им обоим выговор за бездельничество. Но здесь находилось единственное окно с выходом на крыльцо, где стояли Намджун и его супруга. Женщина, из-за которой Юнги уже третий день был лишён секса.              — Ладно, пошли работать, — предлагает Хосок, отлипая от окна. Нервозность его была заметна невооружённым глазом.              — Чувствуешь себя виноватым? — спрашивает очевидное Юнги. — Я тоже. Мне было плевать, пока я не видел её. Но стоило столкнуться с проблемой лицом к лицу… И совесть начала пожирать меня изнутри. Как гельминты.              — Не думай об этом, — кривится Хосок. Он ныряет рукой в бездонный карман клетчатых брюк, достаёт что-то оттуда и суёт в ладонь Юнги.              «Саламандра» выведено изящными золотистыми буквами на прямоугольнике из плотного чёрного картона. Ниже указан адрес, какая-то популярная цитата об истинном наслаждении, а в самом углу — миниатюрное изображение свернувшейся ящерицы.              — Что ещё за хрень? — морщится Юнги, вертя в пальцах прямоугольник.              — Какой-то ночной клуб. В интернете о нём практически ничего не известно, но то, что он ориентирован на геев и лесбиянок, стопроцентный факт, — полушёпотом поясняет Хосок.              — Откуда это у тебя?              — Недавно ходил к одной клиентке. Так вот, у неё вся тумбочка в прихожей усыпана этими визитками.              — И ты вспомнил обо мне, — констатирует Юнги, запихивая визитку в карман. — Знаешь, меня начинает пугать твоё стремление устроить мою личную жизнь.              — Просто я чувствую себя виноватым, что втянул тебя в неприятную историю с Намджуном, — признаётся Чон, утыкаясь взглядом в информационный бюллетень борд на противоположной стене. В самом центре доски висит листок размером А5 с напечатанными жирным шрифтом буквами — мотивационным призывом трудиться усерднее. — Сходи в гей-клуб, найди себе партнёра с золотыми часами или с большим членом. И отдохни как следует. На тебя смотреть тошно, выглядишь, словно великий мученик.              Хосок не знает, что Намджун дрочит на детей, но знает, что связь с человеком, связанным брачными узами с кем-то другим, не приведёт ни к чему хорошему. Поэтому и пытается загладить свою вину, за которую, если честно, Юнги ему благодарен. Потому что ему нравится секс с Намджуном и нравится изображать малолеток. И он сам охреневает от последнего открытия.              Юнги ничего не обещает, но мысленно уже строит планы, как заявится в Саламандру и натрахается на месяц вперёд или даже на два.              «Мы не сможем видеться некоторое время» длится чуть больше недели. Юнги сосредотачивается на работе, глушит усталость неразбавленным виски и постоянно возвращается к чёрному прямоугольнику. В интернете действительно практически нет никакой информации о клубе, даже адрес отсутствует. Юнги полагает, это сделано для того, чтобы какая-нибудь гомофобская шпана не просочилась туда и не устроила дебош в лучших гангстерских традициях. Или чтобы обезопасить некоторых известных личностей, в тайне посещающих заведение для голубых.              Идти одному в незнакомое место крайне опасно, но у Юнги не остаётся выбора. Очередь в клуб разношёрстная: люди разных полов, возрастов, национальностей, статусов. Вышибала, чьи мускулы красиво обтянуты чёрной футболкой, а лысина ярко бликует от искусственного света, долго смотрит на фотографию в пропуске на работу, на дату рождения, на самого Юнги, снова на фотографию, снова на дату и снова на Юнги… В конце концов мужик пропускает его внутрь, не забыв шлёпнуть понравившегося парнишку по аппетитной заднице, из-за которого, если документы окажутся подделкой, у него могут быть серьёзные проблемы.              Юнги ужом просачивается в клуб, минуя столкновение с каким-то грузным кабаном в костюме, и на пару секунд дезориентируется от ударившей по ушам волны громкой музыки. Через месиво извивающихся потных тел он с трудом пробирается к барной стойке. Юнги ни разу не был в клубах, но по фильмам и книгам уяснил — если не знаешь, с чего начать, просто иди туда, где выдают алкоголь.              — Она отрезала себе приличный ошмёток мяса, но кольцо так и не смогла снять. А потом психанула и рубанула палец, представляешь? — хихикает существо неопределённого пола возле стойки, пока бармен молча делает ему коктейль.              Юнги занимает единственное свободное место, по злому року оказавшееся рядом с этим нечто, и бармен тут же переключает своё внимание на него. Не дожидаясь словесной просьбы, Мин демонстрирует удостоверение личности.              — Ого, хорошо сохранились, — улыбается бармен.              — И сколько милашке годиков? — любопытствует существо, нагло заглядывая в пропуск, но Юнги вовремя прячет его в карман.              Бармен вопрос существа игнорирует, суёт ему коктейль, забирает деньги и вежливым тоном интересуется у Юнги, не желает ли он попробовать их фирменный напиток.              — Тебе не рано по таким заведениям ходить, малыш? — спрашивает нечто. Косая длинная чёлка существа — привет из прошлого — закрывает половину лица, и чёрт разберёшь, кто перед тобой: мужик или баба.              Юнги фыркает и отворачивается, давая понять, что общаться не намерен. Когда он снова поворачивается к стойке, чтобы заказать коктейль, существа рядом нет, зато его место занимает симпатичный мужчина. Про таких обычно говорят: «Никогда бы не подумал, что ты гей». Мужчина представляется Джэхёном, угощает Юнги фирменным коктейлем и заводит непринуждённую беседу. Которую Мин с удовольствием поддерживает, потому что Джэхён более чем в его вкусе.              Мужчина уверен, перед ним — юноша, только-только переступивший рубеж совершеннолетия, и Юнги не спешит его разубеждать. Потому что именно этого эффекта он и хотел добиться, когда покупал одежду в магазинах, ориентированных на молодёжь. Когда проколол уши в двух местах на каждом. Когда вместо привычной рубашки напялил футболку с идиотским киношным принтом, а вместо лакированных ботинок обул конверсы.              Намджун пробудил в нём то, о чём Юнги раньше даже не подозревал.              Юнги нравится чувствовать себя подростком, нравится принимать ухаживания от взрослого мужчины, терпеть осторожные попытки соблазнения. Это своеобразная игра. Когда тебя принимают за глупого мальчишку, которого легко затащить в койку, а ты на самом деле не глупый и уже давно не мальчишка. И в койку лезешь по той простой причине, что тебе это самому надо, а не потому, что в штанах дымится от бушующих гормонов или просто хочется попробовать.              Всё идёт по стандартному сценарию, словно кто-то включил видеозапись. Такси, минимум разговоров, гостиничный номер, секс, расставание. Юнги даже не задумывается о том, что происходит, и только оказавшись дома, он понимает — с Намджуном было по-другому. Совершенно по-другому.                     Юнги смотрит на тело здорового мужчины перед ним — мужчины, который решил избавиться от проблем столь неблагородным способом, — и, скрипя подошвами, поворачивается к жене мертвеца. Женщина держит в трясущихся то ли от потрясения, то ли от алкоголизма руках старый кнопочный телефон и не может вспомнить номер полиции, который примет её оператор.              Юнги не желает выступать в качестве свидетеля или главного подозреваемого, поэтому безжалостно пользуется состоянием женщины.              — Если вы не скажете полиции, что мы тут были, и вообще сделаете вид, что с нами не знакомы, агентство спишет с вас долг.              Женщина кривится, припоминая ту немаленькую сумму, которую её непутёвый муж задолжал этим людям, и согласно кивает.              Когда приходишь работать в коллекторское агентство, тебя никто не учит психологическим штучкам, способным заставить должника пойти на контакт и выплатить хотя бы часть задолженной суммы. Ты, словно слепой крот, вынужден изо дня в день самостоятельно искать выход, прощупывать почву, находить свои подходы к должникам. Никто не подготавливает тебя к таким неприятным моментам заранее, не пытается убедить, что ты и твои непрекращающиеся звонки тут ни при чём.              Тебя просто окунают в воду с головой, не дав возможности задержать дыхание.              Заставляют изворачиваться, как можешь.              Конечно, он солгал насчёт долга. Но кто ей поверит?              Выйдя на улицу, Юнги застаёт Намджуна в согнутом положении. Ким держится руками за колени и пялится на собственные ботинки с остатками глины — дороги тут ни к чёрту. Его первый поход к клиенту оказался весьма неудачным, и Юнги понимает, что Намджуну нужно немного времени, чтобы отойти от увиденного.              — Такое редкость, на самом деле, — говорит Юнги, закуривая. Ещё неделю назад он обязался бросить идиотскую привычку, но люди почти никогда не выполняют данные себе обещания. — Должники кончают жизнь самоубийством, независимо от того, какая у них задолжена сумма. Я предпочитаю думать, что они это делают не из-за нас, а из-за скопления других проблем. Ну, тех, которые невозможно решить деньгами.              Намджун молчит и даже не пытается разогнуться. Всё его состояние кричит о том, что он не готов сейчас показаться на работе.              Плюс коллекторской работы в том, что ты сам распоряжаешься временем. Если тебя нет на рабочем месте, значит ты разъезжаешь по домам клиентов. И никто не заметит или сделает вид, что не заметил, если ты потратишь несколько часов на что-нибудь другое. В любом случае, всегда можно сказать, что задержался у клиента, застрял в пробке и тому подобное. Главное, чтобы это не сказывалось на успешности твоей работы.              Поэтому Юнги, эта чёртова мать Тереза, которая на деле только притворялась хорошей, — Юнги привозит Намджуна к себе домой. Чтобы дать время отдышаться и отойти от жуткого образа трупа, висящего в дверном проёме туалета с полной антисанитарией.              Вполне закономерно, что соскучившиеся друг по другу люди в итоге занимаются сексом. Никакое впечатление от трупа не способно погасить тот огонь, что вспыхивает в глазах Намджуна, стоит ему увидеть кровать Юнги. Ту самую кровать, на которой его сексуальный хён спит каждую ночь. Наверняка, усталый после работы и слегка расслабленный после горячего душа.              Юнги тоже оказывается не против такого расклада. Прошлый секс с незнакомцем показался пресным по сравнению с тем, что даёт Намджун. Поэтому Мин прямо при нём переодевается в подростковые шмотки, ловит жадный взгляд и позволяет завалить себя на кровать, на которой последние пять лет никто кроме него не лежал.              — Как вы познакомились? — интересуется Юнги сразу после того, как они оба кончают. — Ты и твоя жена?              Намджун не удивляется вопросу. Он вообще редко чему-то удивляется. Ким переворачивается на живот, обнимает руками подушку и охотно отвечает:              — Мы учились в одной школе. Одногодки. Она перевелась к нам накануне летних каникул, и все парни просто сошли с ума. Она была очень красивой. Она и сейчас очень красивая.              «Ну да, конечно», — думает Юнги, однако молчит.              — У меня были проблемы буквально по всем предметам! В отличии от неё, отличницы. В общем, нас поставили в пару делать доклад, обычная практика в средних и старших классах. Мне уже тогда нравились парни, и, наверное, я был единственным, кто не приставал к ней. Наверное, поэтому она в меня и влюбилась.              — А ты?              — А я… Родители постоянно капали на мозг. Типа, все с девчонками ходят, а ты? Парни ржали, что я девственник. В общем, я поддался людскому мнению. — Намджун хмурится, вспоминая юношеские годы. Возможно, винит себя за то, что прогнулся под установки общества вопреки желанию. Хочет вернуться в прошлое, чтобы исправить неудавшееся будущее. — И случился секс. Я тогда неопытным был, порнуху ещё ни разу не смотрел. О защите ничего толком не знал. Логично, что в итоге она залетела. Мы поженились, и у нас родилась прекрасная дочь.              — Хм, а парни?              — Я хранил ей верность, пока она вынашивала моего ребёнка. А потом с помощью родительских денег поступил в университет и там встретил замечательного парня. Он оказался натуралом, но тогда я понял одну вещь: я не могу спать с женой, не представляя на её месте мужчину. Стал ходить налево, выискивать таких же неправильных, как я.              Намджун резко замолкает, зарывается носом в подушку.              Занимательный факт. Он ни разу на памяти Юнги не назвал имя жены или имя дочери. Может быть, ему так проще. Сделать вид, что проблемы в виде живого человека не существует.              — Я всё чаще ловлю себя на мысли, что у меня есть некоторые психические проблемы, — признаётся Ким, поднимая голову.              — Потому что так оно и есть, — хмыкает Юнги. — Ты как арахисовая паста. Вся такая «вкусно разрекламированная» американцами, а на деле — гадость редкостная.              Намджун смеётся над нелепым сравнением, хватает Юнги за ногу и целует острую коленку. У него пухлые губы, которые отлично смотрятся на члене, но никак не на женской груди. Природа не прогадала, сделав его геем.                     Хосок с громким чавканьем жуёт гранат, и красные потёки, словно следы свежей крови, блестят на его подбородке.              — Я выбил-таки отпуск, — хвастается он, указывая на почти собранный чемодан. — Думаю, отправиться в экспедицию по горной цепи Тхэбэк.              Для исполнения мечты ему пришлось взять ещё один займ, в той самой конторе, где на кредитную историю смотрят сквозь пальцы.              Юнги сидит сгорбившись, опираясь локтями об столешницу, и пялится своими чёрными дырами на открытый чемодан возле кровати. Ему хочется выпотрошить его нутро, убрать все лишние вещи и свернуться калачиком в освободившемся пространстве. Юнги никогда не признается в этом, но он хочет, чтобы Хосок увёз его отсюда, хотя бы на чёртов Тхэбэк.              — Ты какой-то понурый, — замечает Чон и встряхивает руками, из-за чего брызги гранатового сока летят во все стороны. — Что-то произошло?              — Я сходил в Саламандру.              — О, и как?              — Занялся сексом с каким-то мужиком.              — Надеюсь, вы предохранялись, — морщится Хосок. — Или ты что-то подцепил?              От внезапной догадки его глаза испуганно расширяются, и Юнги спешит успокоить друга:              — Нет, мы предохранялись. Просто мне не понравилось.              Хосок выпускает облегчённый вздох и вновь вгрызается в гранатовую мякоть. Половинка на тарелке Юнги так и осталась нетронутой.              — Найдёшь другого ёбыря, делов-то.              — Нет, ты не понял, — мотает головой Мин, нервно кусая губы, отчего его речь становится невнятной. — Я постоянно сравнивал его с Намджуном. И пришёл к выводу, что чертовски сексуальный незнакомец всё делает не так, хотя на самом деле, если говорить объективно, он всё делал так.              — Я запутался, — признаётся Хосок, всё ещё не догоняя суть проблемы.              — Мне кажется, я помешался на Намджуне. — Слова даются Мину с трудом, но он всё равно продолжает выворачивать душу наизнанку: — Конкретно так. Мы вчера переспали… после долгого перерыва. Так вот, это было охеренно. Я расчувствовался и зачем-то решил узнать, как он познакомился с женой.              Чон оставляет гранат в покое, поднимается со стула и идёт к раковине. Он тщательно моет лицо и руки, вытирается кухонным полотенцем и только потом возвращается к Юнги. Складка между бровями свидетельствовала о бурном мыслительном процессе.              — Ты — и расчувствовался? — недоверчиво переспрашивает он. — Ты? А потом спросил про знакомство с женой? Серьёзно?              Юнги не отвечает, лишь молча продолжает жевать губы. Образует ранку, из которой начинают выступать багровые капли. Чем сильнее он давит острыми зубами на мягкую кожу, тем шире рана становится и тем сильнее струи крови походят на гранатовый сок.              — Ты влип, приятель, — констатирует Хосок.              И он абсолютно прав. Но единственное, что произносит Юнги, это обречённое:              — Знаю.                     Найти специальные сайты с интересующей Юнги тематикой гораздо проще, чем кажется. Без регистрации и настоящей фотографии там делать нечего: моментально вычислят, вышвырнут одним щелчком мыши и заблокируют доступ, пока не отключишь роутер и не получишь новый IP.              Юнги заполняет анкету, ставит в графе «возраст» цифру шестнадцать и загружает селфи, где он одет как подросток.              Все эти извращенцы, проклятые растлители детей, которые сразу же пытаются склонить Юнги на встречу либо на вирт, все они — гораздо честнее добропорядочного Намджуна. Намджуна, старательно прячущего свои грязные скелеты за маской примерного семьянина.              Ким возбуждается от детей, ненавидит себя за это, но продолжает трахать взрослого Юнги в образе подростка, потому что «понарошку». Это как желать педофилам смерти, а самим втайне от родственников и знакомых читать истории про секс с несовершеннолетними или смотреть соответствующие фильмы с актёрами, потому что «не по-настоящему». Разница, безусловно, есть, но попытки оправдать свои действия, свою моральную испорченность — это так фальшиво. Вот и Намджун весь из себя фальшивый. Как и Юнги, скрывающий страх постареть за маской юности, которая рано или поздно даст трещину. Они оба напрочь фальсифицированные, но, если Юнги признаёт это, то Намджун — нет.              Мину необходимо прекратить видеться с ним в неформальной обстановке. Необходимо начать трахаться с человеком, необременённым брачными узами. Потому что игра в одни ворота утомляет, когда ты заблаговременно находишься в невыгодном положении. И приходит совесть, делающая из твоего душевного состояния рыбный фарш.              Но самое ужасное, когда ты начинаешь влюбляться.              Юнги чувствует, как вслед за Намджуном погружается в трясину. Любое движение — смерть. Неподвижность — тоже смерть, только медленная и более мучительная. Единственный способ не тонуть, остановить процесс погружения — не дышать. Но «не дышать» также приводит к гибели. В итоге не остаётся выбора, который бы подразумевал под собой жизнь. Тебе так и придётся медленно тонуть, пока кто-нибудь третий не сжалится над тобой и не вытащит на твёрдую землю.              Юнги представляет, как густая масса обволакивает его тело, как она проскальзывает в уши, глушит, как забивается в ноздри, лишая кислорода. Остаётся только открыть рот в попытке наполнить жгучие лёгкие спасительным воздухом и вместо него получить порцию мерзкой жижи.              Где-то там внизу его ждёт мёртвое тело Намджуна, которое никогда больше не всплывёт. Намджуна, погрязшего в грязи, в бесконечном обмане, в аморальности. Проблема лишь в том, что Юнги не хочет к нему. Пока влюблённость не приобрела чёткие очертания и не переросла в любовь, пока не стала необратимой, он хочет жить. Дышать свежим воздухом. Перестать обманывать тех, кто ничего плохого лично ему не сделал, чтобы этого заслужить.              Тишину квартиры разрывает дверной звонок. Мин закрывает вкладку с сайтом и идёт открывать дверь. И он совершенно не ожидает в столь поздний час — десять вечера! — увидеть на пороге Намджуна. Примерного семьянина, который всегда возвращается домой к жене и ребёнку в восемь тридцать.              — Можно войти? — неуверенно улыбаясь, спрашивает Ким. Волосы у него растрёпанные, мокрые, потому что на улице идёт дождь, а у него не было с собой зонта. Юнги отходит в сторону, пропуская нежданного гостя в квартиру, и с громким щелчком закрывает дверь.              — Я снял неподалёку однушку. Не очень дорогая, на первое время сойдёт, — шмыгая носом, говорит Намджун. — Вот, решил заскочить к тебе.              Он по-хозяйски стаскивает промокшую обувь и шлёпает в ванную комнату с целью принять душ.              — Постой… — Догоняет его в дверном проёме Юнги. — Однушку?              — Да, я ушёл от жены, — как ни в чём не бывало поясняет Намджун, раздеваясь. — Будь добр, принеси, пожалуйста, полотенце.              — Подожди, что за хрень ты несёшь? — хмурится Мин. — Что значит ушёл от жены?              Намджун протяжно стонет. Он явно не в восторге от того, что приходится объяснять.              — Я так больше не могу, хён, — вздыхает он, закидывая одежду в стиральную машину и включая душ. Из-за струй воды его голос звучит приглушённо. — Мне надоело скрываться. Я признался ей, что гей. Что изменял ей с мужчинами. Сказал, что ухожу. Она так разозлилась… Выяснение отношений — вещь не из приятных, если честно. Не хочу вспоминать.              Намджун притягивает Юнги за талию и целует в тёмную макушку.              — Мне надоело быть тебе никем, — признаётся он.              И Юнги вдруг осознаёт, что всё-таки поздно.              Он хочет вслед за Намджуном.              В его гнилую трясину.