Дыши

Похороните Шигараки Томуру и скажите, что уже так было. Где-нибудь в подворотне, где псины подыхают от бешенства. Где-нибудь в парке, где дети закопали птенца. Где-нибудь на складе забытых вещей. Но лучше его вовсе не трогать, потому что никто не похоронит Шигараки Томуру лучше, чем он сам. Всё начинается с того, что обгоревшая кожа и мерзко пахнущая улыбка врезается ему в память тесаком, а потом слышит «я бы вступил». Шигараки думает: «а я бы убил тебя нахуй», но отвечает: — Уматывай. И ловит на себе взгляды Курогири. Шигараки лишь закатывает глаза и медленно слезает с высокого стула. Уничтожать потенциальных союзников, когда в Лиге человек пять от силы — дело дурацкое, а дураком Шигараки себя не считает. Он согласно кивает своим мыслям и сглатывает горькую слюну. Шигараки Томура — бомба замедленного действия, Даби лишь поджигает фитиль. Церемонится — Курогири, перегрызает глотки — Тога, а Даби просто сжигает всё нахер и сплёвывает жалость на серый пепел. За стенами своего существования Шигараки обнимается со смертью; его перемалывает через экзистенциальную мясорубку, он гибнет. Всё заканчивается, когда Шигараки ловит себя на мысли, что глаза у Даби — цвета лазурного берега, обагрённое лучами восходящего солнца, а зрачки — черные омуты, отражающие бесконечность. Внутри что-то сгорает, и помимо вечной глухой боли Шигараки чувствует, как кто-то забивает ему под кожу последний гвоздь. Он представляет, как убивая Даби, оставляет себе на память глаза. Шигараки встаёт у ржавой раковины, смотрит на себя в зеркало и видит целое ничего — ничтожество в кубе, и дотрагивается до отражения. Оно идет трещинами и Шигараки смотрит на то, как предмет рассыпается в пепел. Томура рассыпается в пепел; жизнь его рассыпается, но все действия ограничиваются наблюдением происходящего. Где-то на задворках сознания Шигараки слышит надрывный плач ребёнка. — Хоть все зеркала разрушь, твоя рожа не изменится. Шигараки знает, кому принадлежит надменный, кислый голос за спиной, но всё равно оборачивается и прожигает Даби взглядом. — Уёбывай, штопаный. Но Даби не уходит; лишь облокачивается о дверной косяк и смотрит на него, как на гниющую картину; когда-то она была прекрасной. Шигараки чувствует, как чужие руки забираются ему под кожу и перебирают, перебирают, перебирают. Он морщится не то от боли, не то от неприязни. Ищет путь к отступлению, но натыкается на грязные, потрескавшиеся стены. — Ты конечно урод, но глаза у тебя красивые. Шигараки выпадает из реальности на секунду, две, три, и тонкие брови поднимаются в немом удивлении. Язык завязывается в огромный клубок несказанных «что за хуйня» и Шигараки мечтает провалиться сквозь землю, или в кратер вулкана; сгореть прежде, чем он себя уничтожит. Он всё же выдавливает из себя заевший: — Что ты несёшь? и, зажав кулак, пересекает комнату. Взгляд устремлен в коридор, подальше отсюда, туда, где не воняет горелой плотью. Он хочет прыгнуть в ту самую бездну Ницше и свернуться калачиком на дне, чтобы ни одна псина его не нашла. — Говорю, что если бы не твой уёбистый характер, я бы, может, и запал. Шигараки тонет в этом абсурде: никакие жабры ему не помогут. Он осторожно бросает на Даби взгляд, чтобы убедиться в том, что всё это — очень плохо сыгранная шутка, но тот смотрит в ответ спокойно, флегматично, бесстрастно. И глаза горят. Ему кажется, что из комнаты выкачали весь кислород, и потолок осыпается на пол. Шигараки не дышит. — Дыши, Шигараки.