ardor.

.fiatc. — she’s the prettiest girl at the party, and she can prove it with a solid right hook.

Чихо обожает американские сериалы, где подростки на вечеринках танцуют и пьют пиво из таких красивых красных пластмассовых стаканов. Их жизнь кажется парню куда более настоящей, чем собственная, хотя он каждое утро встаёт и видит себя, вполне реального, в зеркале. Но девушки и парни на широком экране плазме настолько привлекательны, что У думает махнуть в США, как только ему стукнет девятнадцать. — Хён! Чихо дёргается и оборачивается назад, закидывая руку на спинку дивана. Впрочем, он и без этого безошибочно определил обладателя звонкого голоса, что не желал ломаться под влиянием возраста и даже безостановочного курения. У хочет махнуть в США вместе с Хёком, чтобы тот перестал называть его «хёном», потому что два месяца разницы определённо не делают погоды в отношениях. Но Квон тащится от того, как Чихо бесится с формальностей, а последний, кажется, сделает всё, чтобы увидеть эту маслянистую, такую детскую улыбку. Только поэтому-то он и «хён». — Хорошо добрался? Ты не отвечал на мои сообщения. Хёк беззаботно смахивает с экрана уведомление о одиннадцати непрочитанных сообщениях в ка-токе и пожимает плечами, смеясь. Чихо почему-то тоже смеётся, хотя ему совершенно не смешно было ещё пару минут назад представлять то, как, к примеру, его друга переехал мусоровоз, или как его засосало эскалатором в метро. Конечно, это всё глупости, но вообще-то У достаточно мнительный, чтобы даже это выдать за что-то возможное в своих глазах. Квон — самый беспардонный и самый милый человек, которого Чихо знает, и у него от этого осознания потеют ладони и дрожат колени. У понимает, что Хёк отлично бы вписался в ту тусовку с красными стаканами и дешёвым пивом, потому что этот парень отлично одевается, таскает в ушах модные висюльки и вообще весь такой классный. «Ох», — всё, что сказал бы Чихо, если кто-то попросил бы его рассказать о своём лучшем друге. Они играют в приставку по вечерам и едят китайскую еду, которую заказывает мать У, когда ей совсем лениво готовить. Вокруг Хёка аура идеальности не исчезает даже тогда, когда тот ест, хотя Чихо за глаза называет его свиньёй да ещё и хихикает. У считает этого парня лучшим другом на планете, и его прошибает холодный пот, когда в голове всплывает мысль о том, что однажды Квон может просто исчезнуть. Поэтому он пытается стать таким же крутым другом. Он тогда за руку тянет Хёка на какую-то вечеринку и говорит, что им пора развеяться и дать глазам отдых от видеоигр (господи, просто Мирэ празднует день рождения, и там будет пицца, которую любит Хёк, а ещё вишнёвая газировка, которую любит Хёк, и, конечно же, виниловые пластинки, которые так любит Хёк, и конечно же Чихо всё это знает). Квон напяливает свой безразмерный комбинезон и цепляет на ухо серёжку в виде пёрышка. «Как я выгляжу? Сойдёт для твоей супер-пупер-дупер крутой вечерины?», — спрашивает он и крутится вокруг Чихо, а у того пот на лбу под козырьком кепки проступает. У говорит, что Хёк опять «как шут гороховый, но девушкам это нравится, так что всё в поряде». На самом деле н и ч е г о не в поряде, и у Чихо снова потеют ладони, пока они едут в автобусе. Квон смеётся своим дурацким смехом и грызёт леденец, зажатый за щекой, а У только невпопад кивает и добавляет через каждые пару реплик «вау», «круто», «класс», «вот это да-а-а». Солнце шпарит своими лучами прямо в окно, и Чихо потеет ещё сильнее, потому что Хёк жмётся к нему и якобы прячется от солнца. Наверное, так оно и есть, но У — дурной подросток, у которого мозги не на месте, а чувства — тем более. К тому времени, как они добираются до дома именинницы, Чихо настолько мокрый, что хоть трусы на нём выжимай. Квон растерянно моргает и выдаёт что-то вроде «я-то думал, тут правда туса», а У почти воет, потому что на лицах девчонок полнейший восторг. И не надо быть большого ума, кто является причиной этого. Хёк идеальный. Чихо понимает это, пока час сидит в углу и пьёт отвратительную вишнёвую газировку из не менее отвратительного синего пластикового стакана. Квон прикрывает лицо рукавом, когда смеётся, вечно поправляет волосы и улыбается, улыбается, улыбается. У готов пустить себе пулю в лоб прямо тут, потому что он жмётся к дивану, как последний идиот, даже когда Хёк подходит к нему и предлагает сходить покурить. Чихо приходится смотреть из окна, как Квон пускает колечки из дыма, чем приводит девушек в ещё более неописуемый восторг. У прижимает руку к груди и тихо скулит про себя, потому что он не должен был приводить своего друга (друга ли?) сюда, потому что сейчас он сам копает могилу их дружбе. Хёк снова улыбается и снова смеётся, а этот смех оглушительным эхом дробится у Чихо в черепной коробке, и он ничком падает на диван. «Думаешь, глупая приставка удержит его? Да ты даже стакан этой дряни не можешь выпить, не поморщившись, а он её литрами в себя заливает. Всё ещё думаешь, что игра стоит свеч?» У скачет по дивану, как уж по сковороде, чем привлекает к себе всеобщее внимание. Хёк что-то говорит той компашке (господи, Чихо различает среди всего этого «извините, он просто немного устал, наверное», и ему становится ещё более стыдно) и неспешно подходит к дивану. Он улыбается У, а у того внутри что-то трещит, ломается, бьётся, потому что Квон близко и дышит ему своей дурацкой вишнёвой газировкой прямо в лицо. — Хён, если хочешь, мы можем уйти. И они уходят. Чихо стыдно до мелкой дрожи в руках, а Хёк просто улыбается и говорит, что хочет сыграть в приставку. У больших усилий стоит развернуться к парню и взять его обеими руками за плечи, останавливая. Он сжимает пальцы сильнее, чтобы Квон (не дай боже) не почувствовал дрожи, и шумно вдыхает. — Я ненавижу вишнёвую газировку. И я не понимаю прикола с инди-музыкой. И мне нравятся все твои эти побрякушки. И ешь ты тоже нормально. И вообще ты классный, понимаешь? Хёк вопросительно приподнимает бровь, и даже от этого Чихо готов сейчас расплакаться и убежать. Его ладони потеют настолько, что плечи Квона вот-вот превратятся в площадку для двух Ниагарских водопадов. — Мне просто надо, чтобы у нас всё получилось. Потому что ты такой идеальный, что аж на зубах скрипишь. Я не могу так, понимаешь? Я не могу носить классную одежду и слушать твою музыку. Я не могу соответствовать твоим интересам, и я не девчонка, чтобы бегать за тобой и верещать от восторга. Я знаю, что со мной очень сложно. Невыносимо. Но есть один ёбанный факт, который не даёт мне спать уже очень долгое время. Кажется, У сжал свои ладони слишком сильно. У Хёка побелели губы, но он всё ещё держится и даже не пикает от боли, хотя стоило бы. — Мне не нравится, когда тебя трогают другие люди, когда они говорят с тобой. Это просто отвратительно. И нет, я не грёбанный извращенец, мне просто страшно, понимаешь? Мне даже дышать сложно, когда кто-то сближается с тобой. Это отвратительно, Хёк-а. Поэтому, пожалуйста, если я могу быть твоим единственным другом, то пусть так оно и остаётся. Я просто хочу, чтобы иногда ты говорил мне, что тебе не плевать на всё это, хоть я и без слов это понимаю. Квон действительно не выдерживает; он скукоживается под чужими руками и стряхивает их со своих плеч, но только для того, чтобы обнять Чихо. И у последнего дрожат колени так, что он готов вот-вот упасть. Потому что Хёк говорит всего несколько слов, в которых заключён такой большой и необъятный для юного разума смысл. «Я всегда буду на твоей стороне, каким бы ты ни был. Потому что у меня в голове, Чихо, самой подкорке. Навсегда. И, если ты не против, сегодня я останусь с тобой».