Жизнь не песня

Санса сидела в своих покоях в одной кремовой ночной рубашке; они только приехали на Драконий Камень и за все время путешествия Визерис не делил с ней ложе ни разу. Спать с Сансой никогда не доставляло ему особого удовольствия, и потому он не приходил к ней и даже на корабле попросил им отдельные каюты; она ничего не говорила и не просила ни о чем, и, наверное, это было самым худшим. Но она хотя бы не заглядывала с волнением ему в глаза, не краснела от каждого его взгляда, как прежде, и не искала его общества, и Визериса это радовало. Она разлюбила его, и ему становилось легче от этого, хотя он понимал, что разбил на осколки хрустальные замки ее надежд. Но уже разбил, а не еще разбивал хотя бы.  — Как прошел ваш день, миледи? — он попытался быть вежливым, переступая порог ее покоев. Санса явно не ждала его визита — он и сам не думал, что придет к ней, но выпил, и это придало ему храбрости — и улыбнулась несколько неуверенно. С недавних пор ее стало напрягать его присутствие, особенно, когда он был пьян или выпивал. А без пары бокалов вина он пребывал не в силах ее трахнуть, даже несмотря на то, что ее красота никогда не ставилась им под сомнение. Просто она была неживой, словно у искусно вырезанной из слоновой кости статуи Девы.  — Хорошо, милорд. Спасибо, что спросили, — сказала Санса; они все еще обращались к друг другу на «вы», хотя прошло уже больше полугода их брака. Визерис не мог сказать точно, стесняло его это или нет, скорее всего, ему было просто плевать. Как плевать было бы и на саму Сансу, не маячь она постоянно перед глазами. Он надеялся в скором времени испытать к ней равнодушие, а не раздражение, но с каждым днем злость все прибавлялась, а вовсе не утихала, и он не знал, что делать. Безразличие можно было обернуть дружбой, злость же не желала превращаться даже в страсть, хотя с желанием дотоле у Визериса никогда не было проблем. Он спал со многими шлюхами и до брака, но только с Сансой в постель ложился с трудом и без желания. — А как ваш день?  — Приемлемо, — произнес он: по приезде обнаружились множественные вопросы, которые ему необходимо было решить. Благо, что-то из этого удалось свалить на хрупкие плечи Сансы — в такие моменты Визерис радовался безотказности и исполнительности жены, — но в большинстве все же пришлось разбираться самому. — Благодарю, что помогли мне.  — Это мой долг, — она кивнула, и длинные локоны, цвета листвы в начале осени и ясного пожара, заскользили по ее плечам, одна прядь упала почти на щеку. И Визерис, стремительно приблизившись к жене и приподняв ей лицо за подбородок, припечатал ее губы поцелуем; изумленные глаза Сансы даже расширились от такого. Пальцами он приподнял ту самую прядь, невзначай коснувшись кожи супруги, покрутил и поцеловал то место, где прежде она лежала, — косточку скулы, — заскользив губами вниз. Такой, с распущенными волосами и испугом и удивлением в глазах, Санса нравилась ему больше — она была человечной. Свои волосы — единственно горящее в ней — она обыкновенно заплетала в прическу, а Визерису только их и хотелось касаться в ней — их насыщенный цвет не раз помогал ему выполнять супружеский долг. И сейчас ее локоны были свободны и так прекрасны. Раз у нее были такие яркие волосы, раз ее поцеловал огонь, значит, в ней было пламя, думал он, но натыкался лишь на шелковое кружево манер и броню правильных слов. А ведь она любила его поначалу, как же так вышло, что все ее фразы казались ему фальшивыми, а не полными любви? Он приподнял ее сорочку, обнажая бедра, и перестал целовать ее, и она тоже больше ничего не сделала, так и осталась лежать, обнимая его за плечи. Он вспомнил куртизанок из элитного борделя, который построил Оберин на непонятно откуда взявшиеся деньги — Визерис предполагал, что украденные из казны. Шлюхи были хороши собой — все как на подбор, — и никогда не переставали ласкать его тело, всегда зная, что и как делать. Даже если пожар его страсти утихал на миг, они умели разбудить его вновь. Они терпели болезненные поцелуи и иногда целовали так же, кричали от желания, извивались в его руках и двигались на бедрах так умело и правильно, что у него сбивалось дыхание. Санса всего лишь лежала. Он вспомнил Дейенерис, вторгаясь в нее. Малышку Дени, которая редко повышала голос, но к тринадцати годам научилась достойно отвечать на его упреки и злые шутки. Ее спина всегда была гордо выпрямлена, плечи расправлены и вовсе не потому, что она была леди. Она была драконом, и все видели это. И Визерис однажды заметил. Она была сильна и оставалась сильна до сих пор. Только она одна из всей их семьи умела говорить правду, какой бы она ни была, и делала это смело и жестко, но это Визерис понял не так давно — буквально на днях, вовремя турнира. Она сделала ему больно своими словами, но ему почему-то понравилось. Он намотал на кулак волосы Сансы, достигая точки блаженства, и глухо выдохнул ей в рот, целуя ее — она разжала рот, едва отвечая на его поцелуй. Когда он перекатился на другую сторону кровати и перевернулся на бок, чтобы посмотреть на нее, она все еще осталась лежать, но уже оправила сорочку и завернулась в одеяло. Она была красивой, подумал он, признавая правоту Рени и многих других, говоривших ему об этом. Она была прекрасна, но страсти в ней не было. Она тлела, словно тонкая свеча.  — Завтра я отправлюсь в путешествие, — сказал он, Санса вздрогнула, повернувшись к нему, но лишь кивнула, не сумев выдавить из себя ни слова. — В Риверран. Ей бы приревновать его к Рейенис, хоть раз устроить громкую сцену и обвинить в не любви или жестокости, но она все время молчала и терпела. И Визерис не понимал этого, не постигал ее мотивов и лишь поражался ей. Иногда он даже боялся ее, но леди никогда не берут в руки нож и не убивают мужей. А Санса была леди от мозга до костей.

***

Когда Визерис прибыл в Риверран, Рейенис даже не вышла встретить его; принца поприветствовал хмурый Эдмар, который после турнира в Королевской Гавани смотрел косо и мрачно на всех родственников жены и даже не дал Визерису толком попрощаться с ней. Тогда он утянул ее за руку к отъезжающим повозкам, соврав, что ему нужна ее помощь, а Рейенис почему-то подчинилась и лишь послала на прощание короткую улыбку, быть может, она знала, что вскорости Визерис приедет к ней, и потому не видела необходимости прощаться. Ее ладонь мягко легла на плечо мужа, отбросив на спину жесткие рыжие пряди, и сама она что-то нежно зашептала ему на ухо. И Визерис отвернулся от них — он всегда считал, что она заслуживала лучшего мужа, хотя бы — Оберина. Но ей достался речной карась, простой, как крестьянин из Королевской Гавани. Племянницу он нашел в библиотеке; она сидела, подогнув одну ногу под себя, и невнимательно листала потрепанный том. О появлении мужа и дяди она должна была услышать по хлопку двери и их тяжелым, размашистым шагам, но голову подняла совсем не сразу, только после того, как сунула палец в рот и, разделив слипшиеся страницы, перевернула одну из них.  — Дядя, — сказала она и оглядела его с ног до головы непривычным взглядом; Визерис лишь усмехнулся в ответ, он знал, какое жалкое зрелище представлял: волосы его порастрепались, одежда была покрыта слоем пыли, а на сапогах серела засохшая грязь, помимо этого он был устал, немного зол и жаждал обнять ее и забыться. — Я рада тебя видеть, — сказала она тем голосом, которым говорят вынужденные, а отнюдь не искренние вещи, и Визерис в него не поверил. — Но, честно говоря, твой визит стал для нас с Эдмаром неожиданностью. Что-то случилось? — она улыбнулась так легко и незаметно, что улыбка мигом сошла с ее губ, даже не тронув чуть алеющих щек. Визерис взглянул на нее удивленно и, скрестив руки на груди, вскинул брови.  — Ничего особенного. Просто проблемы в семейной жизни, хотел испросить у тебя мудрого совета — ты разбираешься в женщинах, — и во мне, — как никто другой. Слова эти были не нужны — она и без того догадывалась о цели его визита, и в ее глазах читалось это затаенное знание. Он приезжал, чтоб выплакаться, вытрясти из себя душу, поделиться отчаянием и раздражением. К ней, потому что никому более показаться слабым и уязвимым не мог.  — Хорошо, — сказала она тихо и обратила нежный — раньше Визерис у нее такого не видел — взор к мужу. — Эдмар, дашь распоряжения слугам, чтобы они приготовили дяде покои? — они уже почти стали его покоями — так часто он оставался в них. Едва он только возвращался из Риверрана домой, как вновь готов был обратно скакать, сбегая от Сансы и ее трепетных глаз и идеальных манер. Карась, не смягчив выражения лица, кивнул; Боги, любой в Семи Королевствах мог бы сложить свою голову за улыбку принцессы, а он лишь кивнул, притом оставшись недовольным! И направился к двери, где его застиг голос Рени:  — Можешь оставить стражу? Я, пожалуй, пойду вздремну, после того, как ты устроишь дядю. В глазах Эдмара читалось удивление, когда он обернулся и вперил в жену растерянный взгляд, но она лишь снова мимолетно улыбнулась ему. И Визерис понял, что улыбка на ее устах дольше мига не держится.  — Хорошо, — сглотнув, ответил Эдмар, не поняв ее просьбы. Визерис тоже, но он собирался спросить. Но Рейенис его опередила.  — Он не должен думать, что мы трахаемся, — как только за Эдмаром закрылась дверь, а звук его шагов стих вдали, сказала она. Визерис подошел к ней и сел перед ней на колени. Она скользнула рукой ему в волосы, перебирая меж пальцев пепельные от пыли пряди.  — Как давно тебя это волнует, Рени? — поинтересовался он, заглядывая ей в глаза. При ближнем рассмотрении она казалась ему бледнее обычного, а румянец на щеках и вовсе не выглядел здоровым. Она передернула плечами в ответ, но как-то не быстро, словно опасаясь сделать неверное решение.  — Ты даже не пробыл на Драконьем Камне, Визерис, — вздохнула она, и ее рука скользнула на его щеку и опустилась до шеи. Ладонь была теплой, и он прижал ее к губам. — Что случилось на этот раз? Снова хочешь ее отравить? Он усмехнулся, восстанавливая в памяти его первый визит в Риверран после свадьбы; он теперь уж позабыл, что стряслось тогда и чем его идеальная молодая жена ему не угодила, но помнил, как крепко желал отравить ее и намеревался одолжить у Рейенис яд. За все путешествие его жажда смерти не утихла, и лишь Рени сумела усмирить его мягким голосом и ласковыми прикосновениями, которые Визерису никто, кроме нее да Элии Мартелл, не дарил, и они производили на него странное успокаивающее действие — на короткие мгновения он проникался любовью к своему миру и своей жизни. И, может, именно этому ни в чем неповинная Санса была обязана жизнью.  — Я так устал, — прошептал он, утыкаясь лицом в ее колени. — Спой мне, Рейенис, — попросил он тихо. Она погладила его плечо и, когда он мимолетно поднял на нее взгляд, заметил грустную-грустную улыбку.  — Тебе не нужно было приезжать, — прошептала она ему, с нежностью водя по щеке. И он не сумел ни сказать чего, ни возразить, ни даже спросить, почему. — Если бы ты знал, как подставляешь меня своим таким скорым визитом, мой милый. Тебе нужно было приехать чуть после, — она вздохнула. — Я слишком запуталась, Визерис. — Мы слишком запутались, — произнес он, и она усмехнулась. — Я всегда помогу тебе.  — Если бы я знала, как. Если бы я только знала… — ее губы дрогнули. — Была моя любовь, как снег, прекрасна, и волосы, как свет луны, — проникновенно и чисто пропела она, исполняя его просьбу, о которой он позабыл. И он должен был спросить у нее, что случилось, но оставил все вопросы на потом, закрывая глаза и представляя, что ничего не было — они заснули под Чардревом в Королевской Гавани, устав от игр, и солнечные лучи ласкали их лица, а ветер с детским весельем и нежным упрямством играл растрепанными волосами.

***

Так вышло, что он проспал до самого утра, но, проснувшись, не обнаружил в себе ни сил подняться, ни желания это делать и долго лежал, бездумно глядя в потолок. На прикроватной тумбочке лежала записка, Визерис долго вчитывался в слова, пытаясь понять, что происходит, и отыскать в них тайный смысл или шифр, но не нашел. «Скажи ему правду о нас», — просила Рейенис, и на мгновение ему стало страшно за нее — он испугался, что Эдмар ее бьет. Это бы объяснило и вчерашних стражей у дверей, и эту просьбу, но… Карась был слишком ничтожен, чтобы осмелиться поднять руку на любимую — пусть уже и не особо любящую — дочь короля. Кишка была слишком тонка, и это успокоило Визериса ненадолго, но он поднялся с решимостью и желанием поговорить с племянницей и выяснить все, что она от него скрывала. Когда он уже собирался идти, дверь скрипнула. И в его покои вошел один из его стражников.  — Лорд Эдмар Талли, — объявил он, прежде чем лорд Талли действительно появился на пороге. Он был хмур, его кустистые рыжие брови были сведены к переносице, а лоб уродовала кривая борозда глубокой морщины — сейчас бы Визерис ни за что не подумал, что Эдмар старше его всего на каких-то пару лет.  — Ваше Высочество, — в углах губ у Талли залегли недовольные складки, и Визерис усмехнулся, пристально разглядывая его и с волнением сознавая, что что-то случилось.  — Доброе утро, лорд Талли, — сказал он с прохладцей. Эдмар тихо фыркнул, а это уже было показным недовольством. Визерис бы мог вызвать его на дуэль и уже всерьез рассматривал эту возможность. Шансы на победу не были большими, но с копьем в близком бою и без лошади он управлялся куда лучше — стоило поблагодарить Красного Змея, сыгравшего в его обучении не последнюю роль, в то время, как мастер над оружием лишь беспомощно разводил руками.  — Утро? — спросил Эдмар; и рот его согнулся в усмешке. — Уже вечер, принц Визерис. Вы проспали сутки, и я с нетерпением ждал вашего пробуждения, чтобы поговорить.  — О чем? — спросил он, приподнимая брови и обделяя внимания колкость лорда Речных Земель, иначе можно было и правда довести до поединка, а Визерису, ох как не хотелось бы сражаться. Да и Рейегар подобное вряд ли бы одобрил после.  — О моей жене, — мрачно ответил карась. Визерис подавил смешок — естественно он знал, что речь пойдет о Рейенис. О чем еще он мог говорить с Талли? Не о погоде же и не о моде? О чем вообще с Эдмаром можно было говорить?  — Я вас внимательно слушаю, милорд, — произнес он учтивым голосом, хотя ехидства в нем было много больше, чем вежливости, и королевским жестом указал Эдмару на кресло возле стола. — Присаживайтесь, не стесняйтесь, — он едва не засмеялся, понимая, что разрешил ему присесть в его же доме, но сдержался. Эдмар покачал головой.  — Вы спите с Рейенис? — спросил он с явным трудом и едва не скривился. Вся напускная учтивость слетела с Визериса в миг, он холодно посмотрел на родственничка и насмешливо хмыкнул, не разжимая недовольно изогнувшихся губ.  — Нет, — твердо сказал он. — И никогда не спал, — он очень хотел бы соврать ему, что спал, и полюбоваться на злость и изумление в его глазах. Но Рейенис просила говорить правду, а это значило, что это было важным для нее, и его шуточки стали бы неуместными и повредили ей. Он не хотел рушить ее и без того не особенно счастливый брак. — Могу хоть на Семиконечной Звезде поклясться, — он коротко усмехнулся, а потом уже серьезно добавил: — Я люблю ее как своего лучшего друга, самого близкого мне родственника. Как семью. И вам придется с этим смириться — со мной. Пока она будет того желать, я не исчезну в ее жизни и буду с ней рядом, нравится вам это или нет. Талли кивнул; вся суровость куда-то исчезла, и он показался Визерису растерянным мальчишкой, буркнувшим глупость и теперь не знающим, что делать. Наверное, так и было на самом деле — он был растерян и чувствовал себя глупым. И он не ошибался в этом.  — Рейенис говорила, что вы добрый и порой бываете милым, но вы никогда не станете достойным ее, — сказал Визерис, добивая Эдмара. Он чувствовал, что так надо, — теперь Талли больше никогда не встанет меж ними и не попытается запретить ему видеть ее. Он ощущал это. — Она лучше вас, лучше всех, кого я знаю, — он подумал о Дени в этот момент, вспомнил ее лицо и нежную улыбку. — А теперь прошу меня извинить, мне не терпится увидеть племянницу.

***

— И что это было? — спросил он, заходя к ней в библиотеку. Рейенис все свое время проводила здесь, и если Визерис не находил ее в ее покоях, то находил тут. Она куталась в теплую шаль, расшитую рыбами, и сидела, подтянув колени к груди. Ее волосы были распущены, на губах он не увидел ни намека на красную помаду, которую она так любила, — и племянница показалась ему до ужаса трогательной, почти ребенком, словно сбросила с плеч десяток лет. Она посмотрела на него с глубокой печалью и улыбнулась, пожимая плечами.  — Я жду ребенка, — сказала она, поднимаясь ему навстречу. И он почувствовал какое-то усталое удивление, она говорила ему, что не собирается рожать, тем более, от Эдмара. Она делала это назло отцу, специально действуя ему на нервы в дозволенной ей степени. Визерис восхищался этим. — Хотела объявить Эдмару об этом вчера до того, как узнала о твоем приезде. Но ты испортил все карты, — она вздохнула. — Он даже подумал, что ты приехал как раз для того, чтобы я тебе сказала о ребенке. Или что я написала о ребенке и ты приехал. Я не знаю, что творится в голове у Эдмара, но выдвигал он эти версии. Визерис слабо усмехнулся и поспешил обнять ее, носом проводя по ее макушке, втягивая в легкие аромат ее сладко благоухающих жасмином волос. — Ничего, все его сомнения рассеются, когда у него родится ребенок либо с рыжими волосами, либо с синими глазами, либо с тем и с тем. Он успокоится, — прошептал ей Визерис на ухо и нежно поцеловал в висок. Рейенис промолчала. — Но лучше бы он был похож на тебя. Больше дракон, чем рыба. Рейенис взяла больше от Мартеллов, чем от Таргариенов; от Рейегара ей достались только глаза цвета Древней Валирии, рост и тонкие высокие скулы, остальным же она пошла в Элию. Та никогда не отличалась роковой красотой, но очаровывала всех вокруг шармом, обаянием и несгибаемой силой воли. Визерис любил ее больше Рейегара сейчас.  — У него не будет ни рыжих волос, ни синих глаз, — сказала Рейенис твердым голосом и вывернулась из его объятий. Она пошла мимо шкафов с книгами, скользя пальцем по пыльным полкам, и Визерис последовал за ней. — Он будет смелым и сильным; будет сражаться на турнирах и побеждать.  — А если это будет девочка? — спросил он с улыбкой. И Рейенис обернулась, чуть усмехаясь и щурясь в своей привычной манере — к ней постепенно возвращалось хорошее настроение. И это не могло не радовать.  — Ее это не остановит, — сказала она. — Я научу ее держать меч и разить копьем, а Оберин поможет. Я расскажу своему ребенку о ядах, о сражениях, о политике и о любви, конечно же. И потом я рожу ему брата, если это будет девочка, или сестренку, если мальчик, — она мечтательно улыбнулась. — Но лучше пусть это будут близнецы, мейстер Виман сказал, что он вроде как чувствует два сердцебиения. Было бы здорово избавиться от обязанности рожать сразу.  — Думаешь, Эдмар тебе позволит? — спросил Визерис. Она рассмеялась в ответ.  — Ты только представь, мои дети вырастут. Сын — я назову его Эйегоном — станет десницей Дейрона, — она говорила о сыне своего брата; тому еще не исполнилось и года, Маргери лишь за несколько месяцев до праздника разрешилась здоровым мальчиком. — А дочь… дочь будет воительницей и иногда за обедом станет играть на арфе. Мы-то знаем, к чему приводит, если мужчина играет на арфе. Визерис рассмеялся.  — И имя ей будет Висенья? — спросил он после. Рейенис кивнула. — Оригинально, да? — спросила она, смеясь. Он отрицательно покачал головой, но другого ответа она и не ждала.  — А потом мы поженим наших детей, — предложил он, думая о том, что скоро Рейегар начнет допекать и его по поводу детей — это в последнее время стало для короля любимой темой в разговорах с Рейенис. — Можно, — важно кивнула племянница. — Но если они полюбят друг друга. Их браки будут только по любви. Пусть хоть крестьян под венец ведут — пусть. И плевать мне, что скажет король. Или мой олух-муж. Она подошла к нему и вновь заключила его в объятия.  — И все же поклянись Эдмару на Семиконечной Звезде, что у нас ничего не было, хорошо? — прошептала она совсем тихо и утянула его в импровизированный танец. Визерис понял, зачем ей это было нужно слишком поздно, — в тот вечер он решил, что это была лишь шутка.