Исповедь

      Он открывает бутылку, возносит руку над стеклянным бокалом, и янтарного цвета напиток издаёт плеск, наполняя сосуд. Этот звук в тишине большой, по-семейному уютной кухни, освещённой лишь светом одинокой лампы, кажется неестественно громким.       Уэйн Харрис делает первый глоток и кривится от горечи, распускающейся огненным цветком прямо у него в горле. Крепкий напиток, а пить он не привык. Но теперь всё иначе.       Его сын покончил с собой. Его сын убил людей.       Двадцатого апреля жизнь семьи Харрис изменилась навсегда.       Уэйн раз за разом, как старую потёртую пластинку, прокручивает в голове события того дня: что он делал и говорил, как вёл себя. Кошмар произошедшего твёрдо отпечатался в памяти: адреналин, интенсивно поступающий в кровь, заставлял сердце бешено биться, а мозг — перерабатывать полученную информацию в три раза быстрее. Лишь один вопрос никак не находил ответа в его голове — как его сын мог такое сделать.       Двадцатого апреля его сердце превратилось в кусок железа. Или Уэйн сам стал железным, лишённым возможности чувствовать? Отнюдь. Чувства — страх, ужас и боль — оглушили его уже после осознания того, что случилось на самом деле.       Он был на службе, когда в школе началась стрельба. Телевизор работал скорее для создания атмосферы, чем для просмотра. Иногда Уэйн, отвлекаясь от дел, краем уха улавливал доносящееся из маленького серого ящика. В очередной раз, прислушавшись, он разобрал лишь отдельные отрывки фраз встревоженного диктора: «Колумбайн», «стрельба», «убийца». Что? Внимание заострилось на сменяющихся кадрах, снятых с высоты птичьего полёта. Репортаж продолжался. «Убийца». «Стрелок». «Мафия плащей».       Мороз проходит по коже: его младший сын, насколько он знал, состоял в этой школьной организации.       Надо позвонить Кэти. Может быть, она в курсе, что здесь, чёрт возьми, происходит? Но вместо домашнего номера он набирает 911.       «Мой сын — Эрик Харрис, и, боюсь, он может быть замешан в стрельбе в школе Колумбайн». — «Замешан как?» — «Он член так называемой Мафии плащей».       После звонка события происходят словно в съемке таймлапса**: он кладёт трубку, мчится домой, застаёт Кэти в гостиной перед телевизором, глаза у неё красные от слёз. «Я не могла дозвониться до тебя!». Вскоре приезжает Кевин. Кэти пытается быть сильной, подбадривая остальных, хотя она, словно заведённая, мечется из одной комнаты в другую не в силах усидеть на месте от неизвестности, и руки её дрожат.       Она и теперь старается быть сильной, принимая соболезнования от родственников и старых друзей семьи. Но он-то знает, как каждую ночь безмолвно сотрясаются её похудевшие плечи, когда она рыдает в подушку, думая, что он спит. В такие моменты сердце сжимается у него в груди, и глаза щиплет от предательски подступающих слёз. Всхлипы стихают, однако Уэйн ещё долго лежит с закрытыми глазами без сна, пока не наступает рассвет и сквозь маленькие промежутки между шторами в комнату не заливаются солнечные лучи. Ночи теперь перестали существовать для него — один сплошной день. Долгий, мучительный, полный страха и ужаса — тот день.       Он пьёт, и жгучая жидкость во время глотка словно впивается ему в горло, а спустя секунды в груди становится горячо. Он пьёт, чтобы заглушить боль от горя, которое разрывает, ломает его изнутри, но она настолько сильная, что даже в лёгкой алкогольной дымке, застилающей ему глаза, он чувствует, как она, распространяясь по всему телу, пульсирует, будто мигающие зелёные точки на радаре бомбардировщика Б-1*.       Как Эрик мог совершить такое? Как он, Уэйн, позволил этому произойти? Что он сделал неправильно? Когда он свернул не туда в воспитании сына?       Кэти всегда была чересчур мягкой, по его мнению, поэтому порой бразды воспитания мальчишек он брал на себя: он тщательно вёл блокнот, в котором распределял домашние обязанности между Эриком и Кевином, пока тот не уехал учиться в университет, делал заметки о проступках сыновей, хотя, конечно, с Кевином всегда было гораздо легче, чем с младшим сыном.       В подростковом возрасте Эрик столкнулся с проблемой управления собственным гневом. Уэйн часто замечал, как вспыхивали глаза сына в момент приступа ярости, если вдруг что-то выходило из-под контроля, и как сильно сжимались его кулаки, но при Уэйне он никогда не давал ей вырваться наружу. Зато вне дома… Поэтому после долгих поучительных бесед они вместе пришли к мнению, что необходимы консультации психолога. Психолог сообщала нужную информацию о состоянии Эрика и о его успехах в лечении, но Уэйн и предположить не мог, что сын всего-навсего водит всех за нос. Ситуация была гораздо серьёзнее, чем он думал. Если бы Эрик хотел, чтобы его выслушали по-настоящему, он мог прийти к отцу или к матери, и они бы выслушали его без упрёков, дали совет, помогли. Уэйн и Кэти не из тех родителей, которые ругают своих детей за малейший неверный шаг. Они всегда были готовы слушать, да только Эрик молчал. Быть может, молчание и было самым громким криком о помощи? А может, Эрик и вовсе не хотел, чтобы его спасли от самого себя?       Как Уэйн мог не заметить, что что-то здесь не так? Как?! Он не простит себе этого никогда.       На работе он иногда ловил на себе осуждающие взгляды коллег, холодные, даже леденящие взоры продавцов в магазинах, если вдруг приходилось расплачиваться кредитными картами. Газеты так и пестрели яростными заголовками. Пресса называла Харрисов «бесполезными» и «слепыми». Кто-то, Уэйн уже не помнил кто, однажды крикнул ему, что он породил чудовище.       Но Эрик не был чудовищем. В детстве — любознательный, весёлый затейник и верный друг, чуть позже — способный ученик и интересный собеседник. Другой вопрос — когда он успел стать тем, кем стал. Хотя ответы, кажется, всё это время лежали на поверхности — вычлени факты, сопоставь и подумай.       Мысль-вспышка: Уэйн вдруг вспомнил телефонный звонок одним мартовским днём.       «Эй, ваши обоймы у нас», — отозвался голос на другом конце трубки.       В доме оружие было только у Уэйна, как он считал, но никакие обоймы он не заказывал. Ошиблись номером. Случайность, подумал он тогда. Неслучайность, забравшая у него сына и лишившая жизни стольких людей, думал он теперь.       Неужели он действительно был слеп, как то ему приписывала пресса, раз не смог распознать зловещие знаки скорой беды?       Ответ принёс с собой новую боль. Однажды Уэйн совершенно случайно среди коробок чулана наткнулся на одну, содержимым которой был весьма интересный объект. Догадаться, что это и кому принадлежит, не составило труда: Эрик сразу признался, что бомбу он соорудил ради самого процесса сборки, но использовать ее в действии, он, конечно же, не собирался. На следующий день отец с сыном избавились от бомбы, взорвав её в горах. Больше об этом инциденте они старались не упоминать, однако комнату Эрика Уэйн и Кэти всё-таки пару раз обыскали, но ничего, что могло бы послужить угрожающим сигналом, не нашли.       После трагедии Уэйн постоянно спрашивал себя, как он, бывший военный, позволил Эрику не раз обвести себя вокруг пальца. Он до сих пор не понимал, почему так легко верил в ложь, что сын убедительно выставлял за правду. Эрик покупал оружие и мастерил бомбы у них перед глазами. Эрик обстряпывал своё дело прямо у них перед носом, а они ни о чем не подозревали!       Бокал опустел, и Уэйн снова наполнил его.       Его сын умер. Его сын убил невинных людей.       Как Эрик мог такое совершить? Как он, Уэйн, позволил этому произойти? Что он сделал неправильно? Когда он свернул не туда в воспитании сына?       Уэйн каждый день задаёт себе эти вопросы и ещё тысячу других, похожих друг на друга, словно клоны, в поисках истины. Ответы ищут и те, у чьих семей его сын забрал близких людей. Но прежде всего все ждут ответов от них, Уэйна и Кэтрин Харрис.       Но они не могли дать никому никаких ответов. Единственное, что Уэйн мог теперь сделать, — позволить вине лечь на его плечи и нести на себе эту тяжёлую ношу всю оставшуюся жизнь. Только хватит ли этого, чтобы унять горечь утраты потерявших близких?       Он знал: люди будут винить их, родителей, во всем, что произошло, будут ненавидеть и презирать. Они имеют на это полное право, и он не может их осуждать. Окажись он на месте этих людей, он поступил бы точно так же.       Но были и другие — родственники, бывшие сослуживцы, соседи и старые приятели, которые присылали письма со словами поддержки, звонили, чтобы выразить соболезнования. Это давало силы, чтобы не утонуть в омуте отчаяния и окончательно не сойти с ума от рухнувшего на них горя.       В небольшой бутылке почти ничего не осталось. Свет одинокой лампы тускнел — рассветало. Серое небо где-то на горизонте переходило в ярко-оранжевую полоску.       Уэйн делает последний глоток. Он уже не чувствует, насколько крепкий напиток, не чувствует тепла в груди. Чувствует лишь боль — глубокую, испепеляющую, беспросветную. Она стала частью него после смерти сына.       Он хочет, чтобы этот кошмар закончился. Иногда, если Уэйну всё-таки удаётся хотя бы на несколько минут сомкнуть тяжёлые от бессонных ночей веки и погрузиться в быстрый, сумбурный сон, он надеется, открыв глаза, осознать, что всё происходящее с их и другими семьями — злое порождение его рассудка. Но кошмар не заканчивается. Он не закончится никогда: огромное клеймо, пропахшее пороховым дымом, страхом и железом, оставило багровые пятна на страницах истории, в памяти людей и выело, будто серной кислотой, незаживающие, кровоточащие раны в сердцах отцов и матерей.       Уэйн Харрис по-прежнему любит Эрика и по-прежнему по нему скучает. Быть может, однажды отец найдет ответы на все вопросы, которыми он задается изо дня в день, и попытается понять своего сына. Попытается понять. Но никогда не простит. И себе никогда не простит.