почувствовать себя живым

Иногда Пимп ведет себя, как животное. Он приползает к Слиппе только в самые дерьмовые периоды жизни, словно раненый зверь, а на деле — просто в чем-то и под чем-то конкретно проебавшийся долбоеб. У Слиппы в эти моменты, то есть когда он видит перед собой еблана в маске, всегда очень плохое настроение. У него, честно говоря, ежедневно плохое настроение — мир вокруг спонсирует, знаете ли. А Пимп, наоборот, умеет и любит веселиться. Да вот только, когда ему весело, он к Слиппе не идет. Он идет к Слиппе тогда, когда хочет почувствовать себя зверем. Почувствовать себя живым. И он обычно даже не думает о том, что Слиппа ему может быть не рад, это ведь только по началу, это показное. Слиппа ему завидует и хочет быть таким, как Пимп: иметь славу, деньги, влиятельных друзей и личный гарем. У Слиппы ничего этого нет и никогда не будет, Слиппа-то и не Пимп. Так ведь?

***

В лифте ужасное, бледно-зеленое освещение. Пимп стоит, облокотившись о холодный скользкий поручень на одной из стенок коробки, вытянувшись во весь рост по диагонали, как покосившаяся, но уж больно тощая, Пизанская башня в Италии. Перед глазами все плывет и крутится, скользкие подошвы кед то и дело соскальзывают по грязному полу и с шарканьем и скрипом тащат его длинные ноги вперед к двери. Но он подтягивает их обратно, ему рано еще выходить «вперед ногами». В кабине словно и нет никакой вентиляции. Пимпу душно и нечем дышать. В кабине отовсюду странные запахи: то ли крови, то ли помоев, то ли чьей-то блевотины, но это терпимее, чем стойкое ванильное амбре поверх всех прелестей. Дешевка. Очень сильно в запахе чувствуется химия, запаха слишком много, будто туалетную воду дохуя модная телка брызгала на себя прямо в лифте. Ну она же не знала, что после нее здесь поедет полумертвая вип-персона в состоянии аффекта, правильно? Пимпу уже кажется что он не на одиннадцатый этаж едет, а прямиком на небеса; и кто же из всех этих грешников помолится за него на гниющей земле? Зато он знает, кто первым облегченно вздохнет, когда он кони двинет, вот именно к нему он сейчас и едет, прям предвкушает. Ебаная Россия: сплошные бетонные панельки, живая и мертвая грязь по улицам, что ни квартира — та похожа на притон. Нет, он видал и хуже. Память о личном подъеме из грязи в князи все еще остра, как перочинный ножик где-то в кармане, если он не выпал в подъезде. Но дышать этим все равно тяжело и мерзко. Да уж, он понимает, почему Слиппа такой. Живя в этом дерьме, невозможно не уйти в депрессию. Он отлично его понимает, но не жалеет. Пимп никого не жалеет, это бессмысленная трата драгоценного времени и нервов. И вряд ли Слиппа хотел бы, чтобы его Пимп жалел, тут и поводов нет особых. Вот в этом они похожи, и, на самом деле, еще во многом. Наконец двери лифта с железным лязгом открываются, динамик что-то бубнит женским металлическим голосом, а Пимп, засовывая холодные руки в карманы, думает, что он, возможно, возвращается сюда не только эго потешить. А возможно, ему и правда скучно без Слиппы, самую малость. Не то что даже скучно, а не хватает его в жизни, как какого-то грузика на весах, Пимп бы хотел его выкинуть, но тогда чаши кособочатся, это бесит. В жизни нужен баланс. Да, черт, ему нужен Слиппа, так же, как и Слиппе нужен он. — Здарова, братишка, — он подпирает острым локтем дверной косяк, чтобы дверь не закрылась, при этом пошатываясь и скрипя курткой. — Выпьем? — Езжай в Майами и там пей, — Слиппа, однако, не то чтобы делает попытки вытолкнуть Пимпа из квартиры. Это было бы бессмысленно. Он, на самом деле, не собирается его прогонять. — Там тебя нет, — Улыбку под маской не видно, зато видно зубы, и один — кривой. Как у Слиппы. — Майами далеко... поздно уже. Я же специально прилетел, блять, ну че ты… Слиппа любит одиночество, а вот от вида пьяного Пимпа у себя на пороге его тянет блевать. Однако, это его любимая версия развития событий. То ли мазохизм это, то ли еще что… Он, надеясь на то, что соседи ничего не слышали, впускает ночного гостя в квартиру, защелкивая за ним замок на входной двери. Пимп не сдвигается с места, стоит почти вплотную и расслабленно смотрит на худое лицо Слиппы. Балаклава же скрывает его собственное, если оно у него, конечно, вообще есть… Хотя есть глаза: большие и темно-карие, как у Слиппы, длинные ресницы, есть тонкие губы и один кривой зуб — поразительное сходство, но у Слиппы все то же самое. Балаклава прячет лицо и вносит гармонию. Никто не знает, как он выглядит, но это уже и не важно. Черный хлопок уже прирос к коже, эта маска с прорезями для рта и глаз — и есть его новое, таинственное, но привычное лицо. Он стягивает кеды и куртку и остается в черной же худи. Он сегодня «мэн ин блэк», черный, кстати, тоже правильный цвет — он ему подходит. Черный все поглощает, углубляет и прячет. Хотя с другой стороны, фигура, облаченная во все черное, сразу бросится в глаза — а это еще одна фишка. Вызывающий, но скрытный. Контрасты как залог хорошего образа. Его глаза кажутся черными и пьяно блестят, а взгляд словно бы сначала обжигающий, а потом липкий и вязкий. Слиппа ощущает этот взгляд на себе на физическом уровне. Чем дольше длятся секунды и медленнее пальцы Слиппы прокручивают замок, тем больше Пимпу хочется встать еще ближе и еще бесцеремоннее о него, например, облокотиться. На самом деле, замок щелкает молниеносно, а секунда даже не успевает истечь, и Пимп тоже ничего не успевает. Слиппа слегка его отталкивает, кивает, куда можно бросить куртку и скрывается в душном полумраке коридора. Пимп движется по направлению к кухне, где горит теплый свет, и по запаху здесь кто-то недавно варил кофе. Да, у Слиппы ведь много работы, а сон ей мешает, Пимп и это понимает. Только он решает проблему с нехваткой энергии слегка другими способами. Как только Слиппа оставляет его в коридоре одного, он нутром ощущает затеплившееся где-то на уровне живота будоражащее чувство, которое по силе похоже на предвкушение, и им оно и является. Пимп здесь затем, чтобы творить все, что захочется, зная, что ему не придется нести никакой ответственности, поэтому он сам себя в этом чувстве накручивает. Что-то между сладким волнением и почти полной релаксацией. Он, будто по команде «отомри», оживает и движется вслед за Слиппой на освещенную кухню, как насекомое летит ближе к фонарю, пока не ударится об его стекло всем телом или даже не сгорит. Окно в комнате открыто, и из него веет ночью. В Майами ночь так не пахнет, тут у ночи свой уникальный запах, и он похож на тот, сладкий, которым пахнет свобода. Или тревога? В чувстве свободы всегда львиная доля отводится тревоге, потому что свобода пугает, для многих людей она даже опасна. Не все достойны быть свободными. Слиппа ищет на полке свою начатую бутылку виски, а Пимп неслышно, как наглый черный кот, подходит к нему со спины. И снова вплотную, и не «почти». Он кладет острый подбородок, остроту которого слегка смягчает ткань балаклавы, на худое плечо в домашней футболке, Слиппа дергается от щекотки и неосознанно зажимает этот подбородок между шеей и плечом. Он хочет что-то спросить, но не придумывает, как это сделать, и просто обращает к Пимпу вопрошающий взгляд. Пимп трется о кожу, вдыхая с нее его запах, запах привычной, застывшей усталости. И, разумеется, молчит. От него самого пахнет алкоголем, остаточно - одеколоном и безудержной, почти пугающей самоуверенностью. Слиппа спиной ощущает живое тепло стоящего позади тела, потому что Пимп подлез к нему натурально вплотную. Пимп все же не чувствует себя зверем, но зато живым, живым и совершенно не отдающим отчета своим действиям. Но он знает, прекрасно знает, что творится сейчас в голове Слиппы. Поэтому он может себе позволить все, что хочет, сегодня, потому что у Слиппы именно эта часть, слава богу, редкого общения с Пимпом — любимая. Руки сутенера блуждают по телу под тканью застиранной футболки, втягивая через поры его тепло. Его ладони холодные, но сухие, а кожа на худом животе у Слиппы не то что теплая, а отчего-то почти горячая. И снова контрасты. Тонкие длинные пальцы Пимпа пробираются под ткань домашних спортивок и останавливаются перед широкой резинкой трусов. Большие глаза Слиппы полуприкрыты, а веки и длинные, как и у Пимпа, ресницы нервно трепещут. Балаклава сползает и мешает, но Пимп не снимает ее — ни за что — он подтягивает другую руку, сдавливая при этом тонкую шею Слиппы, перекрывая ему воздух, словно бы он держит его в заложниках, и поправляет ткань; открывает пересохшие внезапно губы, а после жадно прижимается ими к теплой, гладко выбритой шее. Он втягивает их внутренней стороной кожу, оставляя на ней влажные, быстро холодеющие следы от слюны. Слиппе щекотно, он вытягивается, подставляясь под поцелуи и следующие за ними укусы. И чем агрессивнее Пимп атакует его шею, тем темнее остаются на ней пятна багровеющих засосов на бледной с зеленоватым оттенком в электрическом свете коже. Он ощущает мягкий мокрый кончик языка, проходящийся по пространству от впадины выпирающей ключицы у плеча до края челюсти. Он всецело ощущает согревшуюся ладонь в своих штанах, как она накрывает его член и медленно поглаживает его через плотную ткань нижнего белья. От этих действий внизу живота так сладко, и от каждого нового прикосновения все сильнее тянет будоражащее чувство возбуждения и, в большей степени, предвкушения. Слиппа ловит руку Пимпа своей и, разворачиваясь к нему лицом к лицу, упирается костлявым бедром в твердый край столешницы на кухонном гарнитуре. Он притягивает Пимпа на себя и впечатывается своими тонкими губами в такие же тонкие напротив, задевая шершавый хлопок маски щекой, сразу же проникая языком в горячий рот и углубляя поцелуй. Им обоим почти нечем и некогда дышать, и Пимпу уже хочется сорвать блядскую балаклаву с вспотевшего лица, но он этого не сделает. Он сам вжимается в тело перед собой, Слиппа под его напором отклоняется дальше. Через тонкую ткань свободных спортивок все ощущается слишком четко и очевидно, и скрыть ничего уже не получается, хотя будто бы он думал об этом. Пимп трется скрытым под черными трениками полувозбужденным членом о член Слиппы через штаны и чувствует, как ему сносит башню. Но Пимп-то пьян, а Слиппа?.. Слиппа прерывисто дышит, стараясь вобрать в легкие побольше воздуха, пока Пимп прервал поцелуй и сам сипло, с каким-то свистом вдыхает и выдыхает, будто пытаясь оправиться от прихода. Несмотря на открытое окно и зябкий ночной ветер, в комнате безумно душно и жарко. Сутенер смотрит в темные, помутневшие глаза Слиппы и льнет к нему еще ближе, сокращая расстояние между ними до нуля миллиметров. Он поглаживает его по спине под футболкой, а потом снова запускает руку Слиппе в штаны, на этот раз не церемонясь и проникая под резинку трусов. Ладонь проходится по жестким волосам на лобке, после чего обхватывает напряженный член, и Слиппа вздрагивает, словно бы сквозь него пропустили волну электрозаряда. Тело само поддается. Слиппе тоже сносит башню от одних этих простых движений вверх и вниз, суть ведь в том, кто их производит. Взгляд у Пимпа безумный, глубокий, его глаза засасывают куда-то в водоворот чернеющего вязкого сумасшествия, разливающегося между органами и обжигающего мозг. А после оно застывает, как нефть или свежий, гладкий асфальт, и навсегда повисает камнем у каждого из них в груди. И это тоже фишка, ибо именно этот камень будет притягивать их друг к другу каждый раз, каждый раз напоминая о том, как они друг на друга похожи и как друг с другом сливаются. Пимп постукивает кончиками коротких ногтей по толстому стеклу рюмки, потом он берет и, встряхивая, перемешивает плещущуюся за этим стеклом терпко пахнующую янтарную жидкость. Он только сильнее устал, пить дальше лень, он этой рюмкой просто-напросто играется. Коты тоже любят играть всем, что попадет под лапу, а точнее всем, что попадет под лапу и при этом для игр категорически не предназначено. В этом суть. Слиппа стоит у открытого окна и курит. Пимп жадно вдыхает долетающие до него отголоски горького сигаретного дыма, но себе покурить не просит, потому что бросил и как себя тогда заверил — раз и навсегда. Зависть и искушение снедают, но его внутренний стержень — или сила воли — всегда оказывается крепче, за исключением некоторых моментов, как, например, того, который был сегодня около часа назад, когда солнце еще и не думало поднимать свой зад из-за горизонта. А теперь вот выползает потихоньку, а точнее, дает намеки — бледное небо болезненно розовеет, а совсем скоро его прорвет кровью, и солнце явит себя народу. Пимп планирует к этому моменту уже уйти и шататься по обшарпаным улицам, а Слиппа скорей всего ляжет спать с чувством полного проеба ночи, в которую он мог продуктивно или нет, но работать. Но это будет только, когда солнце вылезет, а пока оно и макушкой не светит, что уж там. Можно расслабиться.