Вблизи всё уродливее.
Вару любила ходить по краю. Не было большей радости, чем распахнуть потрескавшиеся створки и выпорхнуть из окна, сбивая колени и вымазывая в траве одежду. Не было приятней боли, чем от заживших ссадин и жёлто-зелёной россыпи синяков на худых лодыжках. Не было в этот момент никого свободнее, чем она.
Вару всегда падала из окна вниз головой, благо, падать было невысоко, а отбивать — нечего. Она убегала прочь из своей палаты и зелёных коридоров, пугающих чистотой. Вару была дикая, неопрятная, с падающими на лицо грязными волосами и царапинами, оставленными на носу еловыми ветками. И не было у неё никого ближе стащенной из библиотеки книжки, которую она так ни разу и не открыла.
Обложка была красивая, интересная, а буквы на ней непонятные и скучные.
В глубине души Вару была точно такой же книгой.
Николь приходила в библиотеку, чтобы взять необходимую литературу, и всегда проверяла список, везде ища скачущие буквы её имени, криво нацарапанные фиолетовыми чернилами. Вару казалась ей важной: оставляя свою подпись в каждой книге, невозможно оказаться простым.
Поэтому, когда она не обнаружила нужной энциклопедии, то сразу же сделала логичный вывод, у кого она может быть. Николь не прогадала: книга и впрямь была у Вару.
Но Вару была не такой.
Вару была громкой, взбалмошной, как если бы углекислый газ вдруг приобрёл форму и стал живым. Её имя рассыпалось спешащими буквами, словно ей надо было кого-то опередить, выскрести себя на каждой странице, чтобы войти в историю. Вару писала размашисто, чтобы занять крупными буквами список целиком, будто не было никакого другого смысла, кроме как присвоить его себе.
В ней было столько эгоистичных порывов, что она обгоняла ветер, а затем оборачивалась и ухмылялась, понимая, что находится далеко впереди. Никто не мог угнаться за ней, поэтому она снисходительно возвращалась, чтобы сбежать из холодной палаты вновь.
А затем Вару рухнула перед ней на землю, зацепившись краем мятого сарафана за опасно торчащую из деревянной, потрескавшейся рамы щепку, и Николь поняла, как сильно она ошиблась.
Николь всегда ошибалась: в суждениях, подсчётах, людях. У неё не было той чудесной способности Куромаку читать по обложке и одновременно за ней, прищуриваясь и глядя сквозь запотевшие стёкла на необъятный мир. У неё была вечная неопределённость и момент, которым стоило жить, никакого плана на вечер, завтрашний день и собственную судьбу. Николь плыла по течению, размахивая руками и поднимая брызги, и всё казалось ей весёлым и таким простым.
А Вару казалась весёлой и чертовски, невероятно сложной. Вару хотелось понять, как «дважды два равно пять», софизм, старую шутку, потерявшую всякий смысл. Она была загадкой без ответа, дверью без ключа и замочной скважины, полкой, до которой нельзя было дотянуться, даже встав на самый высокий стул. Как если бы ты пытался допрыгнуть до звёзд, стоя на крыше и думая, что ещё чуть-чуть — и вот-вот окажется там, путаясь между Большой и Малой Медведицами.
Рядом с Вару можно было забыть о том, а зачем вообще была нужна та книга, потому что читать её по поддельным кудрям, выжженным пероксидом и убитым дешёвой краской, было куда интереснее. Вару была как ожившая картинка из «Вредных советов» Остера, готовая превратиться в пепел, только вместо четырёхсот пятидесяти одного градуса для неё существовала реальность, от которой она так рьяно пыталась скрыться.
Она выбегала на улицу босиком, ругаясь и тяжело дыша, когда касалась ступнями раскалённого асфальта. Хваталась голыми руками за оконную раму, по пояс высовываясь навстречу идущей мимо неё Николь.
Вару хотелось выть, когда она вытаскивала занозы и лила на раны перекись водорода, потому что без царапин и ссадин Вару была не Вару. Ей не нравилась эта боль. Синяки были её фиолетовыми чернилами, а без них она больше не могла чувствовать себя особенной. Одна боль перебивала собой другую, и Вару сбивала колени, хватала книги, раскидывая перед собой, чтобы писать там своё имя, пока не устанут руки.
Они были мечтательница и выдумщица, настоящий симбиоз потребностей и желаний, две детали с краями, идеально встающими друг в друга, но не способные работать в слаженном механизме.
И в один день старая оконная рама просто перестала открываться наружу. Николь подолгу вглядывалась, пытаясь найти в тёмном пространстве комнаты знакомую ей фигуру, но не видела ничего, кроме пустой кровати и туфель, оставленных у двери. Вару пропала, словно её никогда не существовало, а вместе с ней исчезло и имя, замазанное корректором в сотне книг.
Вару бежала и пряталась, а когда её находили, бежала снова, потому что только так можно было избавиться от больничных стен. В палате было жарко, скучно, не с кем поговорить, и к ней не приходили. Но, когда окно захлопнулось, ей не осталось, куда бежать, и она решила спрятаться в месте, где её попросту не найдут.
Вару всегда жила только одной собой и мыслью унести в могилу свои секреты. Вару не собиралась делиться ими и уж тем более не нуждалась в том, чтобы Николь кидалась её искать.
А Николь нуждалась.
Николь была исследователем, у которого вырвали достоверные сведенья из-под носа. Она коснела в вечном поиске неизвестности и никогда ещё не находила правильный ответ, поэтому глубоко плевала, что без тайны загадка просто перестанет существовать. Николь верила, что Вару такая сложная, что разгадать её не получится никогда, а если она и узнает что-то, ничего страшного не произойдёт.
И когда она нашла Вару, сидящей на крыше и задумчиво листающей книгу с такими скучными, не дающимися ей труднопроизносимыми названиями, то поняла, что ошиблась. Потому что Вару никогда не должна была заскучать настолько, чтобы открыть эту энциклопедию и читать, заправляя непослушные пряди за ухо. Потому что крыша, куда раньше бегал курить персонал, не была предназначена для правильных вещей.
Потому что Вару не была предназначена для правильных вещей.
Она оглянулась на Николь и сразу же захлопнула книгу, подскакивая на месте. Как её имя, выведенное чернилами, было выбелено со страниц, так и синяки, бегущие по ногам, покрылись пластырями, сразу лишаясь своей истории. Вару казалась такой напуганной, словно её поймали за чем-то хорошим — она-то всю свою жизнь делала лишь плохое.
И Николь не могла понять, что такое должно было произойти, чтобы Вару вдруг перестала быть Вару и стала кем-то совсем другим, а потом до неё дошло, что не было никакой другой Вару. Вару была одна, самая настоящая, и эта Вару сейчас сидела перед ней. И не было никогда загадки, которую можно решить.
Вару бежала, разбивая колени в кровь, чтобы обложка выглядела интересней, чем то, что крылось за ней. Она была детская книга, которую нравилось читать, будучи девятилетним ребёнком, не знающим ничего, но которую не стоило открывать, повзрослев, чтобы не разочароваться в написанном.
Она была простой.
И, смотря на неё, Николь поняла, насколько же очевиден всё это время был ответ, и почему-то не без сожаления признала, что дважды два всё-таки даёт четыре.
