Stand If You Can

Жан Пьер смотрит на него исподлобья, аристократично наморщив носик, — Мухаммед Абдул прикладывает грязную тряпицу к его ране на шее, бережно промакивая, — ну что за бред. Жан Пьер пытается отмахнуться, схватить его за руку, за подол длинного одеяния, предпринять хоть что-нибудь, — но тщетно. — Я волновался, — красноречиво бросает Абдул сквозь плотно сжатые, темные, пухлые губы и отворачивается, и Жан Пьер никак не сообразит, что б такого ответить. Проклятый торгаш, друг этих Джостаров, ни на шаг от него не отходит, — это даже оскорбительно в некой степени, но и отдалиться от него невозможно: Жан Пьер понимает, что жадное пламя в глубине его ярких, выразительных глаз нехило так гипнотизирует, и ничего не может с этим поделать. От Какёина и Джотаро помощи не видать, — они сами прячутся за дверями своих номеров на двоих и многозначительно переглядываются, и Полнареффа тошнит от одного лишь взгляда на эту парочку, — в самом-то деле, у них серьезная миссия, а оба в засосах и скрипят кроватью всю ночь напролет. Жан Пьер, разумеется, не подслушивал, — просто мимо проходил, и вообще они сами виноваты. — Все в порядке? — спрашивает его идиот Абдул после очередного сражения, и ему до жути интересно лишь одно: это его Стэнд такой доебистый, или он сам никак отвязаться от него не может? Жан Пьер чуть было не спрашивает вслух, — Жан Пьер вовремя вспоминает о своих изысканных манерах и просто толкает его бедром под столом. — Оui, monsieur, — ядовито выплевывает он в меню, уткнувшись туда носом, — но вся его холодность вмиг схлапывается и стекает по внутренней стороне щеки, стоит Абдулу придвинуться ближе и положить руку на его колено. — Уверен? — не унимается тот и чуть сильнее сжимает пальцы. По колену Полнареффа бежит горячая мурашка, — всего одна, но какая! Абдул наклоняется к нему, словно невзначай, и от одного его запаха, — какие-то восточные пряности, соль и, внезапно, желтая роза, смертельно усталый, измотанный Жан Пьер вспыхивает, — у него тут же встает. Он ойкает себе под нос и косится на остальных: старик Джостар мирненько болтает с официантом, пока его внучок не мигая пялится на Какёина, — точнее, на его рот. Нориаки, ублюдок, что-то там затирает ему про местную кухню, — чуть ли не мурлычет в голос, а Джотаро и рад подставиться под его разглагольствования. Будто под противные иерофантовы щупальца. Чертовы школотроны. Стояк в его штанах подрагивает в унисон участившемуся пульсу. Абдул, ничего так и не заметивший, невинно хлопает коричневыми ресницами и все еще ждет ответа. Этого еще не хватало. Merci beaucoup, блять.

***

Жан Пьер притворяется, что разговаривает с Чериотом, но с краев радужек его глаз на Абдула смотрит что-то еще, кроме глубокой синевы, что-то, просвечивающее сквозь него и бьющееся за тюрьмой из ребер. В такие моменты, в такие медленные вечера ему нестерпимо хочется снова оказаться в плену Дио, — тогда исчезнут эти неправильные мысли про смуглую кожу супротив его нежно-бледной груди и каплю пламени, сочащуюся из пальца, — Абдул. Мухаммед Абдул. Абдул как назло подходит ближе, вытаскивает висячие серьги из его ушей и легко касается его щек, — у него пальцы все еще в мелких порезах. — Вот так, мсье Полнарефф, — Абдул складывает алые половинки воедино, — разбитое сердце становится целым, и Жан Пьер чувствует, что его собственное в груди никак не может успокоиться и сжимается в ком. Жан Пьер молчит и совсем не может успокоиться. — Я вообще-то влюбчивый, — бурчит он куда-то в сторону, но Мухаммед Абдул только хмурится, — Мухаммед Абдул не замечает слабого румянца на его щеках.

***

Иногда он думает о Шэри, — до тех пор, пока Абдул не касается его плеча и не выдергивает его из размышлений. Ну, столь дивной ночью ему хотелось бы смотреть на звезды вместе с какой-нибудь (да какой угодно уже) хорошенькой девушкой, но на балконе в этот поздний час с ним только Мухаммед Абдул. В худшем кошмаре его — новенький голубой зонтик, школьная юбка, мокрая от проливного дождя, и этот взгляд из-под полуопущенных ресниц, — напоминание о давно почившей матери. Жан Пьер гладит ее черные кудри, смотрит в сияющие синие глаза, Жан Пьер касается ее губ пальцами, — и реальность щелкает по нему наотмашь. В ней он долго-долго шепчет и обнимает Абдула так крепко, что самому больно, — где-то внутри. По щекам бежит, тянется и капает на грудь, и до того, как Абдул вдыхает, кажется, проходит целая вечность, — Жан Пьер с жадностью целует его. Пока у них есть время, пока они живы, пока Абдул здесь, с ним, живой, горячий, отзывчивый, — от жара его смуглой кожи, кажется, даже сталь может расплавиться. Что уж говорить о Полнареффе. Какёин и Джотаро недолго ходят под окнами отеля, ищут их, орут на разные лады, — но все без толку: Жан Пьер ничего не слышит, а Абдул слишком занят — изучает и пробует его тело языком, пальцами, губами, и Жан Пьер на узкой постели сжимает в кулаке золотые талисманы, свисающие с его шеи, и низко стонет. Он пылает живым факелом, когда Абдул раздевает его, — словно конфету разворачивает, и слепо тянется, выгибаясь, словно игольное ушко, словно на острие рапиры, — Абдул входит в него, ни звука не проронив, и запускает руку в серебристые пряди, и осторожно покачивает бедрами, и вскоре от них не остается даже пепла на простынях, даже огарка лезвия. Жан Пьер больше не видит сестру во снах, — Жан Пьер просыпается по утрам в его объятиях, понемногу привыкая к удивительному огню.