Сказ, вызванный жаждой молока для опохмела

Вылезая из щели терема, от Марьюшки, (которую после него-то и прозвали Искусницей, да вовсе не за шелково рукоделие), и не думал-не гадал млад ясен месяц свет Финист, что испытана будет оборотническая искусность его. Да что оборотническая - и всякая другая искусность, ратная да и... мняяяу... Мняяу,.. чем, бишь, я. Совсем стар стал, цепь на дубе помеднела, да и сказка плохо сказывается. Подайте старому коту молока на опохмел. Так вот, летел, значит млад Финист ясен сокол мимо облака висячего, выше лесу стоячего, да упал откуда ни возьмись на него другой сокол, клевом бьет, крыльями наземь спустить норовит. Упал сокол Финист наземь да и обернулся добрым молодцем, могучим богатырем. А и другой сокол наземь падет, да оборачивается богатырем еще могучей, Вольгою Всеславьичем. А уж в леске-то конский топ, в степи-то посвист - едут, едут со всех сторон богатыри, один другого могучей. Тут и Микула Селянинович с сумой своей знатною, в коей сила земли. Тут и Добрыня Никитович со словом державным да с десницею немилостивой. Тут и млад Алеша Попович да с Дунаем Иванычем, оба ражие да могутные. Тут и старый козак, набОльший над богатырями, Илья сын Иванович, прозванный Муромцем. Окружили богатыри Финиста, слез с коня стар козак Илья Муромец, крякнул кряком он молодецким, кулак сжал да косточками хрустнул богатырскими. И говорил зычным голосом таковы слова: - Ай же ты, лукавец блядословный, млад Финист, прозванный Ясным соколом, ты пошто красу-девицу, Марьюшку с ума свел? Пошто словами лукавыми ее соблазнял да за себя звал, а сам тем часом с королевной заморской повенчался? Ай не знаешь ты, что Микуле Селяниновичу Марьюшка племянница? Ай не ведаешь, что Илья Муромец сам - ей крестный батюшка? От такого гласа зычного дубы столетние задрожали, осины тонкие ходуном заходили. А Финист стоит, не шелохнется. - Сама она, - говорит, - мне светелку отворяла, сама и в окошко приглашала. Самой и ответ держать. Вскинулись тогда богатыри и зачалась промеж них битва да боевище, кулачное да удатное, - что не кулак, то под ребрышки, что не пинок, то промеж ног. Хотел было Финист соколом под облако взвиться, а там уж Вольга-оборотник сторожит-дожидается, и снизил он лет крыл Финистовых, како Иван Кожедуб снижал лет "мессершмидтов" поганых. Поставили Финиста промеж всех и стали судить-рядить, как Финиста проучить. Дунай-богатырь кричит, чтобы пустить его по зеленой да по улице, промеж рядов чтоб шел, да зеленым хворостьем бы его охлестывали. Алеша Попович свое - пусть-де охолостят Финиста, как жереба негодного. Вышел вперед стар козак Илья сын Иванович, возговорил Илья таковы слова: - Ай же вы могучи богатыри, кулаком-то вы горазды, а умом-то не больно гожи. Пусть молвит Добрыня, сын Никитович, он муж ума державного, он рассудит нам по писаному и закон-судилище спроворит по ученому. Выходил Добрыня Никитович, слагал он шелом со главы да с кудрей русых, да тупей-парик на главу возлагал, заморского кудревания, мукою белой присыпанный. Возговорил он тогда таковы слова: - Надлежит судить мерой тою же, коей и злочинство было чинено. Коли имал Марьюшку Финист удом срамным, надлежит и тем, кто защитником-оборонщиком ее быть вызвался, имать его манером греческим, уранией именуемым в книгах ученых. Так сказал Добрыня Никитович, мукою посыплевая да тупеем кудреванья заморского потрясывая. Возрадовались тогда богатыри, одежды с Финиста сымают, русы кудри его чешут, по щекам да по губам гладят. Кричит Финист, рвется, да только Илья-то Муромец шепнул ему, в ушко сахарно целуя, что коли кричать он станет, позовут богатыри на помочь себе Святогора-великана, что и по земле не всюду ходить может ибо тяжек да дороден. - А уд у него, - говорит вслед Илье Микула Селянинович, - не мене сосны мачтовой в длину да не мене дуба полусотлетнего в обхвате. Мы прежде как за суму спорить, отходили с ним оправиться. Замолчал тогда Финист, покорился рукам да губам, да вине своей великой. Да и то сказать - богатыри с ним не сильничают, в уста сахарны целуют, тело белое ласками сладкими ласкают, а Алеша Попович млад всех охотнее, тот седалище Финистово, гладкое да опуклое, все-то руками мнет-ласкает. И не почуял Финист, как умастили его медом да маслицем, - а после как зашуруют в нетрях его бодры уды богатырские, богатырские, да закаленные! И стонет Финист напевно, и клянет неудачу да глупство свое, что стольких девок знал да перезнал, а такой сласти-любования, как от мозолистых ладоней, что меч держать горазды, и не ведал. Погостил Финист на чреслах Алешиных, да на Добрынины чресла пересел, снова уд богатырский в нем снует-хлопочет, а муж державный Добрынюшка богатырски перси Финистовы мнет-лобзает. И стонет, и кричит Финист от боли да от сладости. И с чресел на чресла он, аки сваха переезжая, ринет, и с уда на уд легкой птахой перепархивает, могучими руками влекомый, и лобзаний да сладости более, чем снести он может. Особливо одно лобзанье любо ему, что будто шкурой змеиной гладит тело белое, гладит страхом, а пуще того сладостью. И изверг Финист из себя боле семени, чем в ложесна женские прежде извергивал. Меркнет свет пред очами Финиста, приходит тьма. А как сменяется тьма светом, видит он, что лежит во чистом поле, на траве-муравушке, нагой да залобзаный, маслом да медом мазаный, многими удами иманый. А близ него сидит оборотник хитр, змеий сын млад Вольга Всеславьич. И возговорил Вольга таковы слова: - Ай же ты млад Финист, а пойдем ко мне, в царство змеиное, что от батюшки мне досталося. Там и меды пить, и кушати, белы лебедушки рушити. Там и ласки будут сладкие, коим учил меня мой батюшка. И ответа не дождавшися, обернулся Вольга орлом черным, подхватил Финиста на крылья да взвился с ним выше леса, чуть пониже облака. И не стало с тех пор видно Финиста. А Марьюшку и по сей день, ус покручивая, звали Искусницей. Мняяяу... цепка круг дуба помеднела, горло пересохло, сказка боле не сказывается, подайте старому коту молока опохмелиться.