Школьная любовь

      Струны моей гитары фальшивят, а пальцы падают мимо клавиш пианино. Я ужасно устал от себя и ее игнорирования, такого отменного, что тошнит от приподнятого носа и широкой улыбки. Нет, я люблю ее любую, а счастливую — особенно; мне больно осознавать, что она счастлива без меня. Я постоянно придумываю себе и накручиваю, что уже кто-то другой обнимает ее за хрупкие плечи, касается холодных пальцев руки и шепчет на ухо что-то нежное. Мерзкое чувство накрывает, и я почти падаю на клавиши, но чья-то рука проводит по моей спине, отвлекая от своих темных мыслей, в которых Т/и любит не меня. Неделю я не осмеливаюсь ей всё рассказать, не осмеливаюсь излить душу, а она не звонит и не читает мои сообщения. Звонить я не пытаюсь: я знаю, что сказать, но мой голос предательски задрожит, а мысли словно сотрутся ластиком. Чувство вины не дает набрать номер и сказать, что всё это — наиглупейшее недоразумение. Вместе с той рукой на клавиши пианино упала записка - скомканный лист со знакомым ровным почерком.       «Я удивляюсь, что ты не осмеливаешься ко мне подойти. Ты, казалось мне, любишь меня, но я ошиблась в тебе: ты конченный человек, ничем не отличающийся от любого другого парня-подростка. Я верила тебе и открывала свою душу, позволяя целовать, обнимать и пить со мной чай. Твои сообщения выглядят как некий пьяный бред», — тяжело сглатывая, я ловлю на себе взгляд Нели, которая наблюдала за моей реакцией. Возможно, она не знает, что написано на листе, вырванном из большой тетради Т/и, но моя мимика выдала меня сполна. Отступив несколько строк, запись продолжается: «Не мне тебя судить, Кихен, но спать с одной, а обнимать другую, обещая любить вечно — мерзко и глупо. Не опускайся до такого уровня больше никогда. Ты не выглядишь мразью, но ведь внешний вид обманчив, Ю Кихен?»       Не хочу слышать эти ноты, наполняющие кабинет музыки, не хочу слышать эти мерзкие голоса — выбегая на улицу, я останавливаюсь, тяжело дыша, выпуская пар теплого воздуха изо рта — на улице, кажется, мороз. Мороз, который царит в моей душе. Плакать — не выход, но я беспомощно вытираю слезы, обнимая себя за плечи в этой синтетической рубашке, и осматриваюсь по сторонам — пустота. Наверно, пустота, точно такая же, царит в моем сердце без нее. Без ее сообщений, краснеющих щек, неудачной гулянки, когда мне приходилось держать себя в руках, и ее смеха на том конце трубки.       «Это я купила для нас, для нас двоих», — она протягивала мне свою руку, кладя в мою ладонь своими маленькими пальчиками половину сердца. Где оно сейчас? Оно у меня на шее, красуется и улыбается миру, говоря, что я безмолвно и беспамятно влюблен в свою Т/и. Я забрал сумку, но не взял свое пальто, которое пахнет ею. Я не хочу, чтобы этот запах выстировался с моих вещей; не хочу, чтобы она меняла парфюм, перебивая мои воспоминания и наше прошлое. Хоть что-то было «наше». С ней все было таким солнечным и теплым, что даже в холода я забывал надевать куртку, а она отдавала мне свои большие шарфы, которые до ужаса любит. Они пахли ее духами, грели и обнимали, как её всегда прохладные руки. Наверно, сейчас я выгляжу глупо, стоя напротив школы в одной рубашке под еле падающим снегом — уже конец ноября, и меня некому греть в эти приближающиеся морозы. Жалкий подонок — это я, безоговорочно. Звенит звонок — урок закончился. Я не хочу даже двинуться с места — пусть меня заметет снегами, пусть я останусь здесь навечно, если она больше никогда не улыбнется из-за моей глупой шутки или не накричит на меня, потому что я забыл про нашу обговоренную встречу. Я хочу, чтобы она злилась на меня, кричала или же брала за руку и вела за собой через темные аллеи, говоря, что со мной нестрашно идти в неизвестность. Я оборачиваюсь и вижу отца. Он переходит с одной ноги на другую, стоя на одном месте. На его смуглом и морщинистом лице строгие прямоугольные очки в черном обрамлении, в глазах какая-то неизведанная печаль, а губы не хотят говорить, но все же произносят.       — Если ты плохо себя чувствуешь, если ты подавлен, ты все равно не можешь без спроса уходить с уроков, ведь устав школы учит вас, обучающихся, именно этому. И, да, я знаю, что ты поругался со своей девушкой, Кихен, — он кладет руку на мое плечо, — ты же меня сам начал презирать из-за измен, разве нет? — он буквально заглядывает в мои почти заплаканные глаза, а я сглатываю и не знаю, что сказать.       — Но я не изменял... — еле слышно выговаривая, я шмыгаю носом, просовывая руки в рукава моей уличной и теплой одежды, которую, кстати говоря, я покупал вместе с ней, с Т/и.       — Но все говорят об обратном, — ехидство в его голосе начинает раздражать — меня раздражает абсолютно все, ничто не исключение. Хотя, нет, она — моё исключение из всех правил и законов физики. Ньютон точно не мог предугадать и выразить в своих законах такое притяжение.       — Все много что говорят, отец! Я не изменял ей! Я люблю Т/и, я бы не посмел изменить ей, я не ты! — выдергивая руку из ладони отца, которая обхватила мое предплечье, когда тот заглядывал в мои глаза, я обернулся на школьный порог. Она смотрит на меня, держа в руках несколько книг. На ней желтое пальто, черные туфли на высоком каблуке — её ноги выглядят еще стройней — на голове аккуратный пучок, а носик немного покраснел — кажется, она начинает заболевать. Пронзительный взгляд на мне, а я недовольно фыркаю и разворачиваюсь, закидывая сумку на плечо. Отец смотрит мне вслед вместе с Т/и, которая стучит каблучками, идя за мной: нам по пути. Я тяжело выдыхаю, чувствуя, как сейчас сорвусь и наконец прикоснусь к таким желанным губам, по которым скучаю не первый день, и прикоснусь к рукам, которые хочется греть. Стук каблуков становится ближе, и моё сердце замирает на мгновение, заставляя кровь в каждой жилке забурлить.       — Ты совсем не думаешь о себе, Кихен, — она сравнивается со мной, а я останавливаюсь, смотря в ее лицо. — Если ты хочешь заболеть, съешь или выпей что-нибудь холодное, но не стоит стоять посреди уроков на улице, привлекая к себе внимание не только учителей и учеников, но и психологов.       — Я и так болею, — на улыбке выговариваю я, наконец чувствуя холодок, идущий по моим ногам. Кажется, мои чувства не атрофировались до конца — я умею чувствовать!       — Ты был у врача? — она обеспокоенно прикасается к моему лбу, но вдруг отдергивает руку, со злостью заглядывая в мои глаза.       — Прости меня, — говорю я, а она опускает глаза. «Боже, Т/и, я же не виноват, Т/и, прости, я глуп, я поддался чужим губам, я ничтожен в твоих глазах, но выслушай меня. Я сделаю все, что угодно, лишь бы ты поверила, лишь бы осталась со мной. Я хочу, чтобы ты знала — я твой!»       — Я больше не смогу тебе поверить, даже если захочу...       — Но прошу, Т/и, я сделаю так, чтобы ты поверила. Я хочу, чтобы ты знала: я верен тебе! — держа ее за плечи и чувствуя снег на своих волосах, я рыдаю, а она скидывает мои руки.       — Ты ничтожен, Кихен. Зачем я тебе, если есть другая? — презрение в ее глазах не дает сказать ни слова. Она ухмыляется и идет своей дорогой, пряча лицо в воротник пальто, сильнее прижимая к себе книги.       — Но нет другой, Т/и! Есть только ты! — она, игнорируя мои слова, роняет книгу. Я наблюдаю за ней — кажется, я ее расстроил. Она поднимает её с асфальта, оборачивается на меня, окидывая разочарованным взглядом, и идет на остановку, ускоряя шаг и стуча каблуками, а я возвращаюсь в школу, зная, что Ден переписывает свою неудавшуюся контрольную по математике.