in the darkness

Вглядываюсь в черноту потолка, рассматриваю блики, что остаются от света фар мимо проезжающих машин и полоски из щели между дверью и полом. Подавляя очередной зевок, челюсть неприятно сводит, на секунду даже кажется что можно остаться с такой гримасой на всю жизнь. Застыть словно изваяние. Желудок противно булькает: за последние несколько недель он не видел нормальной еды вовсе, либо какая-то химия, либо львиные дозы никотина в потолок, растворяющиеся прозрачной дымкой. От запаха сигарет уже начинает подташнивать, голова идет кругом, но такое состояние уже привычное. Можно даже сказать нормальное. Глаза предательски закрываются, не желая смотреть на весь этот мир, на дергающиеся в непрерывном танце блики. По щекам медленно текут слезы, так всегда бывает, это как предупреждение, как ознаменование неизбежного. Это означает лишь одно — скоро придет она. Та, что выше тебя, та, что контролирует твои эмоции, та, что управляет тобой словно марионеткой заставляя вытворять все что ей заблагорассудится без малейшего шанса вырваться раньше времени или смягчить «наказание». Та, что ментально раздерет тебя на части, на маленькие кусочки, которые ты потом будешь собирать очень и очень долго. Она — истерика. Она накатывает волнами, словно морской бриз, и иногда в ней хочется раствориться подобно морской пене, уйти отсюда, лишь бы не испытывать всего этого сейчас. Слезы скатываются по лицу с большей скоростью, вгрызаюсь в руку, едва ли не прокусывая тонкую кожу насквозь, но точно зная — завтра там появится аккуратный синяк в форме зубов. Пытаюсь сдерживать ее, глухо бью по собственной коже, даже не задумываюсь о последствиях, думаю лишь о том вдруг это поможет, думаю, это спасет меня из ее цепких лап. Кожу неприятно стягивает в местах впитавшихся соленых дорожек, хочется содрать с себя этот покров голыми руками. Внутри все разрывает от молчаливой тупой боли, что сначала аккуратно скребется коготочком, а затем пронизывает тебя насквозь своими огромными когтями. Перед глазами темнеет. Они закрываются, словно наливаются свинцом, а звуки слышатся словно через вату. Снова просыпаюсь. Я всегда просыпаюсь, не знаю зачем, но каждый день делаю это. Бездумный взгляд, затем нацепить маску, что с годами приросла к лицу, будто ничего ночью не было, будто ночью ты тихонько спал и видел красочные сновидения, а не выламывался от разрывающей тебя боли на пополам. Ведь никто не должен знать о том что с тобой происходит, пускай все думают, что у тебя все хорошо, ведь всем плевать. Для них это лишь способ упечь тебя далеко и надолго в комнату с мягкими белыми стенами и смирительными рубашками. Я держусь из последних сил, зная что хожу практически по лезвию ножа. Я знаю, что мне нужно продержаться, просто необходимо, потому что я обещал тебе ничего с собой не делать. Я обещал, что буду жить, хотя каждый день нахожусь на краю, играю с ее величеством Смертью. Я знаю, что скоро она меня заберет насовсем, но я все еще держусь за тебя, за призрачные мечты и надежды, за невесомые, хрупкие, словно из хрусталя, нити связывающие меня с этим миром, потому что ты попросил, попросил жить. Ночью все снова повторяется словно заученный сценарий спектакля в большом театре жизни, словно заезженная пластинка в проигрывателе огромного мира. Снова игры. Игры не на жизнь, на смерть. Игра всегда заканчивается слишком не вовремя, ее это печалит. И меня тоже. Я жду, когда смогу все отпустить и забыть, жду, когда я наконец смогу окунуться в обжигающие холодом, но манящие своим спокойствием и беззаботностью, объятья смерти. Я жду, когда наконец обрету свой покой и перестану переживать по пустякам. Я жду, когда смерть освободит меня от нее — от Тьмы.