Чего бы это ни стоило

Как тот актер, который, оробев, Теряет нить давно знакомой роли, Как тот безумец, что, впадая в гнев, В избытке сил теряет силу воли, — Так я молчу, не зная, что сказать, Не оттого, что сердце охладело. Нет, на мои уста кладет печать Моя любовь, которой нет предела. Так пусть же книга говорит с тобой. Пускай она, безмолвный мой ходатай, Идет к тебе с признаньем и мольбой И справедливой требует расплаты. Прочтешь ли ты слова любви немой? Услышишь ли глазами голос мой? Вильям Шекспир. Сонета 23.

      А прав ли был Шекспир в известнейших словах его героя?       «Быть или не быть: вот в чём вопрос». Но это волнует Гамлета и, возможно, даже самого автора трагедии. У меня же другая проблема: «Стать или не стать?» Вот выбор моей жизни.       Когда я была ещё совсем маленькая, мама без устали напоминала мне, кто я и кем должна быть, вот только обычно её слова пролетали мимо меня и разбивались о глухую стену моего мира. Стену, которую я начала строить, как только узнала, чего в своей жизни я не получу никогда. Чего, возможно, просто недостойна.       Мне повторяли, учили, доказывали, заставляли поверить, что у каждого человека есть своя собственная особенность. Раз за разом приказывали улыбаться и делали из меня идеального ребенка. Но я не идеальна, и они это знали.       С самого начала моей истории я понимала, чем и как она должна была закончиться, но как только произошёл долгожданный финал, меня охватила не печаль утраты и чувство предательства, а свобода и, как в конце любого спектакля, тихая радость, небольшая грусть оттого, что пора прощаться.       Однажды мама сказала, что боль может изменить любого человека. И я ей верила. Верила до этого момента. До момента, когда всё начало меняться и рушиться на наших глазах. Она была настолько подавлена и несчастна, что её жизнь превратилась в просто существование, но через какое-то время стало понятно, что это не боль её меняет. Она сама делает свой выбор. Выбор, что отдалял нас всё дальше и дальше, чтобы вскоре между моей стеной и её отчаяньем выросла такая пропасть, которая оставила бы свой след навсегда.

***

      Громкий шум колёс грузовика привлек моё внимание. Медленно поднявшись с кровати, я не спеша подошла к небольшому источнику света. Штор в этой комнате не было никогда, как собственно и лампы, потому лишь небольшое окошко служило мне единственным ярким пятном в этой темноте.       Как только я выглянула, то сразу услышала протяжный гудок, оповещающий о том, что меня уже ждут. Сразу после этого из машины показалось веснушчатое лицо моего единственного и по совместительству лучшего друга.       — Эй, Абигэйл, — воскликнул он и радостно помахал мне рукой.       — Привет, Роки. Сегодня ты рано, — крикнула я в ответ.       — Погоди, буду через минуту.       Это был обычный разговор «Рабочего Дня». Он продолжался уже пять лет и никогда не менялся. Мы с Роки жили по соседству с самого рождения, были одногодками, но я была всё же старше его на пару месяцев, что неустанно повторяла ему раз за разом. Этот мальчик всегда был для меня тихой гаванью жизни, моим отдыхом и поддержкой, моим спасением от серых будней.       Как и мою, жизнь Роки нельзя было назвать сладкой. Отца и матери у него никогда не было, всю свою жизнь он прожил с бабушкой в городе Юджин, штат Орегон. С четырнадцати лет уже подрабатывал в автомастерской, а сейчас, в восемнадцать, ещё ни разу не имел отношений с девушками. К слову, внешностью своей он похвастаться не мог. Хотя, почему-то худощавый рыжий мальчуган с россыпью веснушек на носу сразу запал мне в душу, заставляя не только постоянно защищать его от вечных нападок сверстников (от которых и мне спасенья не было), но и зачислить его в ранг лучших друзей. К сожалению, (или же к счастью?) там он был один.       Стук в окно первого этажа прервал мои мысли и я с улыбкой открыла его Роки, который колотил по стеклу грязными ногтями.       — Девушка, скучаете? — спросил он и сел в «соблазнительную» позу мальчика-ковбоя. Я придирчиво рассмотрела его и со смехом ответила:       — Не настолько, мой юный друг, не настолько.       Он заливисто рассмеялся и спрыгнул с моего окна в комнату.       — Чем занималась весь день? Опять рисовала?       — Ммм, — я попыталась ему что-то ответить, но он с ехидной ухмылкой остановил:       — Не отвечай. Одно и то же.       Обычно это меня не коробило. Каждый наш день проходил по одному и тому же сценарию. Мы просыпались в одно и то же время, махали друг другу в окно, разговаривали по телефону, пока одевались, потом вместе выходили, обнимались, рассказывая друг другу что-то (хотя, что у нас могло быть нового?), он отправлялся на работу, я на пробежку. Потом весь мой день проходил в сериалах и рисовании, а его - в попытках справиться хоть с чем-то, позже - один и тот же разговор, он залезает ко мне в дом, и мы сидим, пока его бабушка не придет домой и не загонит его спать.       Чудесная жизнь восемнадцатилетних подростков, которые только что закончили школу.       — А что тебя не устраивает, недоразумение? — я скрестила руки на груди в защитном жесте и подняла одну бровь в ожидании его ответа.       — Хотя бы то, что я знаю твой ответ. И буду знать завтра, и послезавтра, и на следующей неделе. Абигэйл, я… — Но мне не хотелось слышать, что точно он хотел сказать, мне хотелось перебить, закричать, затопать, как ребёнок, ногами, но точно не слушать его слова.       — Да, да. Но что изменить-то можно? Давай оставим этот разговор, ага? Лучше расскажи мне как день прошёл, я хочу услышать всё в мельчайших подробностях.       Я вправду хотела узнать это. Каждый день после окончания школы стал для меня мукой, но я не могла это изменить. Никто не мог. Роки, будто прочитав мои мысли, неодобрительно покачал головой, а потом через силу улыбнулся и стал рассказывать о бесконечных клиентах, потерянных запчастях и очистителе стёкол. Я знала, как ему была неприятна эта работа, как он горевал каждый день, идя на неё. Но потом, вечером, видя, что бабушка купила домой печенья на его последнюю зарплату, он расцветал. Нет, Роки не любил печенье. Он любил бабушку.       — А если мы сходим куда-нибудь? Или съездим? Как идея?       — На какие монетки, рыжий? Да и представь счастье моей мамы на эту новость. Нет, друг мой, не в этой жизни.       — Послушай! — Резко выпалил он и остановился.       Я внимательно посмотрела на него, изучая до боли знакомое лицо. Мой старый друг выглядел так же, как и два года назад. Лицо осталось детским, рост несуразным, доходящим до метра восьмидесяти с хвостиком, телосложение как у кильки, а амбиции кота. Этой мысли я улыбнулась, но, заметив нахмуренные широкие брови, решила помочь с его незаконченным предложением.       — Роки, — пропела я, — давай уже, рожать будем вместе.       — Прекрати, Абигэйл, — скривился он, отчего мне заметно полегчало, — я просто хотел сказать, что…       На этот раз я ждала, и если он не мог мне что-то сказать, то, по-видимому, мне стоило бы начать переживать, ведь у кого у кого, а у нас с Роки секретов друг от друга никогда не было.       — Послушай, — он замолчал, и мое сердце пропустило удар, — я вчера поговорил с бабушкой. Мы долго обсуждали вопрос колледжа, ты знаешь это, — он внимательно посмотрел на меня, я кивнула, хотя и понимала, что он сделал эту паузу, чтобы собраться с мыслями, а не чтобы проверить, есть ли у меня маразм или нет, — и… мы решили, что в следующем году пора воплотить эту идею в реальность.       Он выпалил это так резко, что мне показалось, будто воздух, наполнявший всё вокруг, внезапно испарился из комнаты. Вот только… я знала это, знала его новость, нет,даже не так. Надеялась.       Роки не хотел тут оставаться, он хотел начать жить. В этом году средств не было, но он работал с такого раннего возраста, да и Дана, его бабушка, настолько любила единственного внука, что готова была воплотить все его мечты в жизнь, чего бы это ни стоило. Так же, как и я.       Я внимательно изучила его такую знакомую мордашку. На этом лице я знала всё: от самой большой веснушки на носу до печально-виноватого взгляда в пол. Он думал, что это разобьёт меня. От этой мысли мне стало одновременно горько и сладко на душе. Роки оставался моим мальчишкой детства, он был тем, с кем я играла в стрелялки яблоками, а он со мной в куклы, тем, кто научил кататься на скейте, а я его на роликах, тем, кто обнимал меня после ухода отца… Он был моим лучшим другом, моим «отдыхом» от мира. И мы так искренне любили друг друга, что это причиняло боль.       — О, Роки, — протянула я и просто крепко обняла его.       А что я могу сказать? Что буду очень скучать? Что не могу отпустить его? Или что без него я останусь совсем одна? В моих глазах стояли слёзы, но не из-за этих мыслей, а из-за того что я хотела, чтобы он был по-настоящему счастлив, чтобы занимался любимым делом, чтобы я всегда гордилась им. Только это и имело значение.       — Абигэйл, ну что ты? Прошу, не плачь. Я… я не знаю…       Он не плакал, он всё ещё держался, пытаясь показать в себе мужчину, но я гордилась и этим.       — Я так рада, — единственное, что мне удалось сказать.       В этот вечер мы больше не разговаривали. Мы досмотрели страшный фильм, я так старалась не улыбаться, когда видела, как на самом деле он напуган, потом выпили апельсинового сока и пошли к моему окну, попрощаться на ночь.       — Знаешь, я... — сказал он после долгого молчания.       — Нет. Всё хорошо. Поговорим об этом завтра. Твоя бабушка уже волнуется и тебе пора.       Он лишь кивнул и спрыгнул на травку двора моего дома. Роки шёл медленно, не оглядываясь, но плечи его были сутулыми, а уши смешно топорщились из-за волос, которые спадали на лицо. Парень подошёл к крыльцу и резко остановился. Я знала, что будет дальше: он обернется, помахает мне рукой и зайдет внутрь. Так он и поступил, а я лишь печально улыбнулась, замечая, что этот обыденный жест принёс Роки небольшое облегчение. Я подошла к своей кровати и рухнула на мягкий матрас.       Странно подумать, но это единственное, что не изменилось в этом доме. После ухода отца мама продала большинство вещей, оставив только самые необходимые, на её взгляд. Мы всегда жили небогато в одноэтажном домике с маленьким цветущим садом, но после изменений в нашей жизни пришлось зажить ещё беднее. Сад завял, дом опустел, мама неустанно работала, я же окончила обычную школу и сидела дома, неспособная на что-то большее.       Мама возвращалась после полуночи. К этому времени на столе всегда был уже подостывший ужин и чистота в доме (чем бы мы с Роки не занимались), но она не притрагивалась к нему. Проходила мимо и, даже не смывая косметику, ложилась спать.       Кем точно она работала, я не знала. Когда отец был ещё рядом, Шелия, моя мать, была домохозяйкой. Готовила она хорошо, убираться, конечно, не любила, но исправно делала это раз в месяц, вытирая слой серой пыли с хрустальной посуды. После его ухода эта посуда перекочевала в ломбард, а мама так часто меняла свою работу, что я уже и не знала на каком месте она находятся, пока женщина не начинала искать новую. Причин смены работы всегда было много, но чаще всего её увольняли за прогулы и испорченную мебель. Мама и сама увольнялась, ссылаясь на то, что новая работа не подходит её статусу. Спрашивать, что у неё за статус, я никогда не хотела, ведь после таких разговоров моё сердце всегда разрывалось от необъяснимой тоски и тревоги.       Как бы ни жил человек и кем бы он ни был, ему все равно требуется своя семья. И мама осталась моей семьёй. Мы были вдвоём и никого рядом. И я не променяла бы её ни на кого другого, ни на деньги, ни на карьеру. Семья — мой элемент жизни, однако порой кусочки пазла теряются и заменить их уже невозможно, на таком месте навсегда останется дыра, а главное - не наделать новых.       Сама я работала только в старшей школе, помогая таким образом оплачивать счета. Мама всегда была против моего выхода в свет. Она хотела чтобы люди думали, что у нас всё хорошо и прекрасно. Шелия уделяла большое внимание общественному мнению, даже слушая его больше, чем моё. Примером тому может послужить тот факт, что девочка одной из соседок стала играть на пианино. Как вы думаете, кому купили инструмент? Мама даже не задумывалась, что я не смогу ничего разучить. Она просто поставила перед фактом, позволяя выкручиваться самой. Играть я все же научилась, вот только не без помощи и средств отца.       Оставив нас одних, он сделал свой собственный выбор, и я не могла на него сердиться. Этому человеку хотелось иного в жизни, он мечтал о другом наследнике, таком, который смог бы достичь в этой жизни вершин, я же оставалась на дне, понимая, что забраться наверх просто не смогу. Но всё же в глубине меня всё еще жила та девочка, которую он любил несмотря ни на что, которую катал на плечах и учил готовить блинчики, которую не бросил бы, крича её матери, что жить так больше нет сил.       Хотя даже после этого я не могла сердиться, я любила его и хотела предоставить свободу. Мама же была другого мнения об этой ситуации. Она запиралась в своей комнате, стучала по стенкам, кричала, ненавидела весь мир и меня. Кто-то в этой ситуации должен был остаться сильным. И это была я. Середина моего девятого класса старшей школы проходила совсем незаметно, будто мимо. Работу я нашла быстро, хоть официанткам платят и не очень хорошо, но чаевые дают приличные. Несколько месяцев я провела в оплате счетов и заботе о маме, а когда соседи начали сплетничать, она взяла себя в руки и заставила уволиться.       В этот год я сменила две школы. За старую некому было теперь платить, поэтому я сама попросила о переводе, но и в следующей долго не задержалась. Меня выгнали за пропуски занятий и низкую успеваемость. В последней я доучилась до двенадцатого класса и даже сдала экзамены, хоть и в другой мере, чем мои одноклассники. Роки тоже учился там, это делало меня хоть кому-то нужной в этом учреждении.       Когда от всего, что свалилось на нас, мы доходим до состояния, когда уже не можем выдержать, ни в коем случае нельзя отступать. Это именно то место, где изменится наша судьба. Я считаю, что только поступки влияют на человеческую жизнь, и если простишь обидчика, то обретешь намного большее, нежели просто спокойствие. В какой-то момент придется понять, что некоторые люди могут остаться только в сердце, но не в жизни. Человек может уйти, а воспоминание о нём останется навсегда.       В окне напротив зажегся свет, я смахнула пелену перед глазами и подошла ближе. Шторы были задернуты, но в соседней комнате явно происходило какое-то движение. Через несколько минут все прекратилось и я услышала громкий хлопок двери. От осознания того, что Роки опять читал без света, а бабушка его застукала, у меня появилась улыбка на лице, которая позже переросла в негромкий смех. Это Роки, мой лучший друг. Как же я буду по нему скучать. Он всегда заботился обо мне больше всех, всегда умел рассмешить. И я не могу себе представить жизнь без того, кто всегда был рядом, не могу поверить, что однажды проснусь, подойду к окну, а мне не помашут в ответ. Он уедет и станет счастливым, а я останусь здесь и буду каждый вечер смотреть в его окно.       Ночь — это время глупых мыслей и размышлений о будущем.       Я посмотрела на маленький будильник у кровати: два часа ночи. Мама еще не дома, хотя уже должна быть. Она не часто задерживалась и из-за этого я заволновалась. Спать резко расхотелось, поэтому я решила зайти в кухню. Ужин так и стоял на столе совсем холодный, никем не тронутый. Готовила я неплохо, хотя и великим поваром себя не считала. Мама делала это намного лучше, благо она успела поделиться опытом пока могла.       Я убрала еду обратно в холодильник и протерла стол, потом вошла в её спальню и расстелила двуспальную кровать. На этой кровати когда-то спал ещё мой отец. Мама не хотела менять её, хотя я и видела, как ей было больно оттого, что теперь его рядом нет. Раньше она спала с краю у двери, теперь же она переместилась к стене, на его место, думаю, от этого ей немного легче. Она всегда была сильной женщиной, но отец стал её самой настоящей слабостью и, когда она его потеряла, сил больше не осталось. Важно, чтобы кто-то искренне верил в тебя, когда ты уже не в силах. Ей всё еще больно, прошло уже четыре года, а в её глазах всё ещё непроглядная тоска. Она всегда любила его и всё ещё любит. Теперь она повторяет: «Любви нет» — это ложь, её ложь, чтобы поверить в его уход. Но любовь есть, она была, и очень сильная. Просто потом стало вспоминать об этом очень больно…       Как же я жалею, что жизнь, как фотографию, нельзя отредактировать. Обрезать грусть, нарисовав счастье, замазать одиночество и сделать любовь ещё ярче. Но это просто мечты. Как и мои мечты о счастливой семье. В этой комнате никогда не было фото, его нет и сейчас. В нашей маленькой гостиной есть одно, точнее было. Там мы всей семьей на празднике и прыгаем в мешках. На этом фото ещё жива моя бабушка и отец еще любит меня, как я - воспоминания о нём.       В другом конце дома раздались звуки захлопывающейся двери и тяжелые шаги. Я поспешно преодолела расстояние от кровати до двери в спальню и тихонько прикрыла дверь. Мама даже не посмотрела мне в след, когда я прошла мимо неё и пожелала спокойной ночи. Она просто прошла мимо и упала на разобранную кровать. Я лишь покачала головой и медленно пошла в свою комнату, чтобы не мешать ей.       Темнота сгущалась над пологом моей спальни, но я подошла к кровати и с разбегу запрыгнула на неё. Свет исходил только из окна, и луна была единственным явлением, освещающим это место. Почему же человек считает, что имеет право разрушать чужие жизни? Рушить их уходя, обижая, не звоня, бросая на ветер горькие или сладкие слова… Мы не можем стать богами, чтобы решать, кому дарить рай, а кому ад. Если говорим «люблю», то должны это делать до последнего нашего вздоха. Если сказал «обещаю», то сдержи это обещание. Мы должны верить в человечность внутри нас, должны быть людьми и поступать, как люди. Чтобы верность не была выбором от безысходности, а решением нашей жизни. И сейчас, когда вокруг всё только рушиться, заставляя испытать тяжесть неизведанного, главное стараться быть сильнее, не сломаться несмотря ни на что, не только для себя, но и для тех, кого мы любим. Самые трудные времена рано или поздно обязательно пройдут и всё наладиться, нужно лишь верить и идти к этому. Идти к лучшей жизни.