Игра

      Когда Маринетт Дюпэн-Чен переступает порог кабинета своего начальника, тот не отрывает взгляда от ноутбука. Ослепительно-белого – как и его зубы, его рубашка и его жизнь. Про жизнь Маринетт не уверена, но ей так проще: считать, что у идеального Агреста идеально всё.       Ей на мгновение кажется, что она ошиблась. Что тридцать минут назад не он подошёл к ней, заставив спину покрыться мурашками испуга. Не его равнодушные губы говорили, что он ждёт её у себя через полчаса. Это девятый раз, когда он вызывает её вот так, лично, не по телефону и не через секретаря. Маринетт считает.       Она тихонько прикрывает дверь. Радуется, что предстоящий выпуск коллекции вынудил даже самого главу модного дома находиться здесь. Не в офисе своего шикарного особняка. Маринетт ненавидит особняк. Ненавидит офис и немой укор зелёных глаз на портрете. Габриель всё ещё не смотрит на неё, но Маринетт не делает ничего, чтобы привлечь к себе внимание. Она знает правила игры.       – Вы снова опоздали, мадам Дюпэн-Чен. – Его голос мягок, словно он совсем не упрекает её. Маринетт знает, что это часть игры. Она опускает голову.       – Прошу прощения…       Габриель встаёт и обходит её. Дверь закрывается на ключ. Маринетт послушно опускается на колени, уперев ягодицы в пятки. В туфлях неудобно. Ей плевать.       – Ещё раз.       –Прошу прощения… Господин.       Рука Габриеля касается её волос, освобождая их из плена заколки, и в этом жесте Маринетт чудится едва сдерживаемая нежность. Хочется потереться о его ладонь, требуя ласки. Но она не может. Нельзя. Габриель встаёт перед ней и наматывает её волосы на кулак. Обветренные губы покорно размыкаются.       Габриель не причиняет ей боли, но иногда сердце Маринетт кричит, просит о том, чтобы он хоть раз чуть сильнее сжал пальцы, позволил хоть одной эмоции проявиться перед ней. Он лишь позволяет ей привстать, расстегнуть пуговицы на своих брюках и вцепиться бледными пальцами в мужские бёдра. Свободной рукой сам оттягивает кармашек на дизайнерском нижнем белье, доставая пульсирующий член. Он не делает ничего, чтобы побудить её к действиям. Маринетт принимает его возбуждённую плоть во влагу своего рта и поднимает взгляд.       Габриель никогда не смотрит на неё, когда она на коленях. Маринетт жаждет, чтобы смотрел. Если бы посмотрел, увидел бы, как её глаза из голубых становятся тёмно-синими, захватываемые дымкой желания. Габриель стоит ровно, с прямой осанкой. Его левая рука спокойно свисает. Правая напряжена лишь до того момента, чтобы удерживать чёрные локоны.       Стальные бёдра не двигаются, и Маринетт хочется плакать, требовать, чтоб он толкнулся в её рот. Чтобы рванул ткань на её груди, избавил от остатков одежды, сжал своими чёртовыми идеальными пальцами твёрдые соски, которые сейчас неприятно натирал шёлк (грубая дерюга!) блузки. Чтобы аккуратно вошёл в неё, такую влажную и молящую, забирая её – смешно говорить! – невинность, которую она берегла для него. Чтобы он гладил её лицо, обводил линию губ, целовал в макушку, обнимал до ноющего тепла где-то в области сердца. Чтобы любил.       Габриель кончает, и Маринетт делает судорожное движение горлом, сглатывая. Он, может, и сам бы хотел отдаться страсти с этой черноволосой девушкой. Но её чувства к нему, такие глубокие и всеобъемлющие, готовые захлестнуть его с головой, страшат Габриеля. Он вспоминает картину в своём доме, на стене кабинета – прямо за рабочим столом. Пока она в его сердце, он не имеет права привязываться.       Габриель тоже знает правила игры.       И игра беспощадна.