Земский доктор

Март 1894 года. Новорожденный малыш тихо спал в своей колыбели, завернутый в батистовую пеленку – подарок старой цыганки Патрины. Анна отдыхала после трудных родов. Тихо было в доме Штольманов. Яков Платонович, изрядно перенервничавший сегодня в то время, пока жена рожала, и доктор Милц сидели в соседних креслах, придвинутых поближе к разожженному камину в кабинете хозяина дома. Между креслами пристроен был маленький столик, на котором чинно стояла пузатая бутылка с коньяком и блюдо с небольшими сдобными корзиночками, начиненными разной снедью. Настасья постаралась сделать все возможное, чтобы хозяин и доктор после небольшого расслабления не опьянели сверх силы, снабдив их не только коньяком, но и закуской к нему. - ЯкПлатоныч, ведь вы мой настоящий друг. Как же я рад, что тогда осенью 1888 года вас отправили в наш тихий Затонск, - отпив из рюмки, тихо проговорил Александр Францевич, задумчиво глядя на огонь в камине. - А уж как я рад, доктор, что так все в жизни моей вышло. Господи, да мог ли я подумать, что у меня когда-то будет семья? Что рядом со мной будет прекраснейшая женщина, что у меня когда-то родятся дети? - Да, дети – это прекрасно. Я очень благодарен вам, ЯкПлатоныч, и Анне Викторовне, что вы сделали частью своей семьи и меня, сделав крестным вашей прелестной Софьюшки. Я вот теперь всегда точно знаю, что вот тут, в Петербурге, есть дом, где живут не только мои друзья, но и мои родные люди. Что есть дитя на этом свете, которого я по праву могу назвать и своим тоже. Я уже не так молод. Мне совсем скоро стукнет шестьдесят лет. И как же я вам благодарен, что старость моя не будет одинокой. Даже если мы не будем иметь возможности видеться с вами часто, я всегда буду знать, что у меня есть родные люди. Ведь одиночество – это страшная вещь, дорогой вы мой. - Александр Францевич, но ведь у вас, кажется, есть брат? - Да, у меня есть брат. Но он когда-то давно уехал в Польшу. Мы редко общаемся. Так вышло в этой жизни. У него есть семья, там растут два племянника. Но брат и я – мы не были никогда близки. Видите ли, мой отец овдовел, когда мне было десять лет. Спустя три года он женился снова. Родился брат. Наши отношения с мачехой не сложились. Словом, по сути мы чужие люди. Мало общались даже тогда, когда я жил в Москве. А потом, закончив университет, я уехал в провинцию. И связь наша совсем прекратилась. Впервые за многие годы я написал ему всего пять лет назад. С тех пор мы обмениваемся письмами один-два раза в год. Но мы не такие уж родные. Так вышло в этой жизни. Мне жаль. - Я понимаю вас. Александр Францевич, не сочтите за грубость или навязчивость. Но позвольте спросить, - начал Штольман, но доктор, улыбнувшись, прервал его. - Вы хотите спросить, почему я один? Почему не женился? - Признаться, да. - Ох, Яков Платоныч. Это несколько печальная история. Но я вам ее расскажу. Думаю, вы поймете меня, - вздохнул доктор. Помолчав, Александр Францевич наполнил опустевшие рюмки и начал свой рассказ.

***

Я очень многие годы был простым земским врачом. Признаться, осел-то я именно в Затонске. И случилось это чуть больше двадцати лет назад. Мне тогда было под сорок. Я уже очень долгие годы ездил по разным городам и весям. Куда отправят – туда и поеду. Ни семьи, ни близких друзей не было. И вот отправили меня в маленький городок Тверской губернии. Приехал я на место, поселился на казенной квартире. Тогда мне и предложили осесть в Затонске, ежели мне город приглянется. Я на тот момент объехал немало маленьких городков и деревень. А Затонск мне сразу понравился. Спустя год моей работы там, я решил, что могу попробовать стать не только земским врачом в Затонске и округе, но и практиковать более широко. В тот год Екатерина Павловна Молостова вышла замуж за барона фон Ромфеля и уехала с ним в Вену. Я знал семейство Молостовых в силу рода своей деятельности. Но их домашним врачом был совсем другой доктор. Ко мне они практически не обращались. Одним зимним вечером прибежала ко мне служанка от Молостовых. Вся в слезах. Плачет, кричит, причитает. Четверть часа мне понадобилось, чтобы выяснить у нее, что же случилось. Оказалось, что барышня Дарья Павловна на кухне что-то постряпать решила, да и ножом для разделки мяса поранилась. Взяв все необходимые инструменты, я поспешил к Молостовым. Вы, должно быть, запомнили Дарью Павловну женщиной уже немолодой, одинокой, погруженной в дела хозяйства. Не такой уж красавицей. Ведь так? Так-так, не отвечайте. Я знаю, что так. Ее все теперь только так и помнят. А тогда молоденькой барышне Молостовой было чуть больше двадцати. Ах, как она была прекрасна в ту пору. Хотя, что уж греха таить, она и сейчас женщина очень и очень интересная. Так вот, прибыл я на место. Уж не знаю как именно, но Дарья Павловна поранила руку чуть пониже локтевого сгиба. Рана была глубокая, крови много. Я все обработал, осторожно зашил. Надо отдать ей должное, все мои манипуляции она выдержала стоически. Не вскрикнула ни разу. Только две крупные слезинки упали с ее ресниц. На следующий день я явился к ним проверить состояние больной, сделать перевязку. У нас с барышней Молотовой разговор завязался. И как-то так вышло, что постепенно я стал частым гостем в их доме. От услуг старого доктора своего они отказались, он от дел уже тогда отходил. Ему тяжело было. Предложили мне Молостовы стать домашним врачом их. Согласился. По праву время от времени захаживал к ним. И вот спустя месяцев шесть я как-то утром, идя по дорожке ко входу в их дом, понял, что в сердце моем поселилась милейшая Дарья Павловна. Не думал я, не гадал, что так выйти может. Я должен вам, дорогой друг, пояснить один момент. У нас с барышней Молостовой разница в возрасте была, почитай, как у вас с Анной Викторовной. Ну, может чуть меньше. И кто я был такой? Земский доктор, которому посчастливилось стать еще и домашним доктором одного почтенного семейства в маленьком Затонске. А с барышней Молостовой отношения у нас установились дружеские. И тогда уже знал я маленькую тайну ее сердца. Уже несколько лет на тот момент Дарья Молостова была влюблена в Силу Фролова. Влюблена безответно. Хотя, зная нрав и характер Силы Кузьмича, безответно – это громко сказано. Волочился он тогда чуть ли не за половиной Затонска. Одно время проявлял интерес и к Дарье Павловне. Но все же Екатерина Павловна ему импонировала больше. Знаете, ведь он чуть было не посватался тогда к Молостовой-старшей. Барон его опередил. Словом, мое сердце было отдано Дарье Молостовой, а ее – Силе Фролову. Вот такой у нас треугольник вышел. Спустя несколько лет, когда стало понятно, что Фролов жениться вообще не намерен, я набрался смелости поговорить со своей дамой сердца. В тот период батюшка ее уже покинул сей бренный мир, а матушка пребывала не в самом благостном состоянии здоровья. Я честно и прямо изложил ей свои мысли. Да, я не такой уж романтик, но тогда вышло даже красиво. - Дарья Павловна, - сказал я ей, - вот уже пять лет я питаю к вам искреннее чувство. Я понимаю, то стать женой простого доктора – это не предел мечтаний такой чудесной во всех отношениях девушки, как вы, но все же я прошу вас хотя бы не отвечать мне сразу. Я искренне надеялся, что ваше счастье составит тот человек, которого вы любите. Но жизнь показала, что эта ваша надежда вряд ли будет осуществлена. А потому я предлагаю вам руку и сердце. Я сделаю все для того, чтобы вы были счастливы. Мне достаточно лишь быть рядом с вами, чтобы самому сделаться счастливейшим человеком на земле. Ежели вы решите ответить мне отказом, прошу вас не держать за эти мои слова зла. И обещаю вам более никогда про то не напоминать ни словом, ни взглядом, ни делом. Я всегда был, есть и буду вашим преданным другом. Она помолчала тогда чуть дольше обычного, а после ответила мне так же честно и прямо: - Александр Францевич, - сказала она, - вы дороги для меня. Но того чувства, что я испытываю к вам, не достаточно для заключения священного семейного союза. Должна признаться вам, что чувство мое к Силе Кузьмичу изменилось за последние пару лет. Я вижу, что он за человек. Могу здраво и спокойно судить его не по внешности или словам, а по делам его. И я искренне рада, что когда-то жизнь повернулась так, что он не посватался ко мне. Боюсь, что мне суждено на век остаться одной. Но, возможно, это и лучше. Я должна помочь матушке моей. А сейчас, когда заботы о хозяйстве и делах легли на мои плечи, я чувствую себя действительно нужной. У Кати в Вене растет дочь. Кто знает, как повернется жизнь. Я благодарна вам за ваше честное и прямое предложение. Но я вынуждена отказать. Не потому, что я не люблю вас. А потому, что именно люблю. Но люблю как друга. Настоящего, верного, преданного друга. Вот эти слова ее решили мою судьбу. Вся моя дальнейшая жизнь оказалась решена. Наши отношения с милейшей Дарьей Павловной всегда были теплыми. Мы продолжали дружить. Время от времени встречались на званых вечерах. Неизменно у нас находились общие темы для разговора. Как вы знаете, она так и не вышла замуж. Не женился и я.

***

Доктор Милц замолчал, погрузившись в свои воспоминания. - А что, Дарья Павловна сейчас все еще в Вене? – прервал его молчание Яков Штольман. - Да. Смотрит там за сестрой. Писала мне пару месяцев назад, что состояние Екатерины Павловны стабилизировалось. Через некоторое время ей можно будет уже и отправиться в путешествие. Но в Россию они вряд ли смогут вернуться. Ей нужен врач определенного толка. Говорят, есть неплохие доктора нужной специальности в Люцерне. Но пока поездка туда невозможна. Не знаю, удастся ли нам увидеться еще когда-то с Дарьей Молостовой, - вздохнул доктор. - Знаете, Александр Францевич, я думаю, вы непременно еще увидитесь. И вот если вам придется еще раз повстречаться, спросите у госпожи Молостовой, не передумала ли она. Кто знает, быть может что-то изменилось за эти годы. - Я думал над этим. Не уверен, что я человек семейный. Но мне ведь уже столько лет, что просто хочется, чтобы рядом был родной по духу человек. Одиночество, ЯкПлатоныч – это страшная вещь. А потому я вам еще раз скажу спасибо. Что вы прекратили это мое одиночество. -Вот на днях приедут Мария Тимофеевна с Софи и Виктор Иванович. Дом наш наполнится шумом. И тогда вы еще начнете мечтать о скорейшем возвращении в Затонск, к привычной тишине, - засмеялся Штольман, стараясь приободрить хоть немного Александра Францевича, явно загрустившего от воспоминаний, сдобренных не одной рюмкой коньяка. - Там меня ждут мои больные. А здесь – моя семья. Семья важнее. К тому же, я обещал моей милой крестнице прогулку в парке и рассказ про врачебное дело. У вас, Яков Платоныч, растет исключительно смышленая дочь. Ей так мало лет, а она уже спрашивает у меня каково это – быть врачом! Вот надо же! – восторженно вскинул брови доктор Милц. - О, маленькая Софи на смеси своего детского языка с языком вполне понятным теперь буквально засыпает нас вопросами. Недавно спросила у меня, а трудно ли быть взрослым. Вы представляете? - засмеялся Штольман. Мужчины вновь наполнили рюмки. Чуть заметная грустинка в глазах доктора Милца сменилась ласковым огоньком человека, осознающего свою принадлежность к большой, дружной, любящей семье. В ту минуту бывший земский врач окончательно убедился, что родными могут стать люди, вовсе не связанные кровными узами. Узы, основанные на духовном родстве, ничуть не менее крепки.