Часть 1
9 августа 2017 г., 03:23
Пансексуального и чрезвычайно любвеобильного капитана «Энтерпрайз» называли бабником совершенно открыто - за девушками он действительно ухлестывал довольно часто. Ворчливого и более скромного в своих аппетитах доктора так не называли вообще, но только потому, что он обращал свое внимание почти исключительно на парней. И неизвестно почему, но так уж складывалось, что у почти всех этих парней могло не быть ничего общего, кроме одной довольно личной черты – в постели они были довольно тихими. Одни скромничали, другие просто не любили громкие звуки, третьи предпочитали целоваться...
Он не желал ввязываться в долгие отношения, просто представлял собой хорошую пару на одну ни к чему не обязывающую ночь и был открыт для такого же вольного продолжения, и его любовники уносили с собой самые приятные впечатления. К явно выигрышной физической комплекции добавлялись ловкие умелые руки, охуенные – иначе и не скажешь – губы и значительный опыт... С другой стороны, если Маккой не осчастливливал своих соседей подробностями своей личной жизни, это не означало, что иметь общую с его каютой переборку было удачей, потому что сам он, особенно в активной позиции, предпочитал характерно стонать, делая это мастерски, глубоким красивым голосом, иногда с невероятно пошлой хрипотцой, и не мог заткнуться, несмотря на все усилия.
Это не было минусом. В постели его стоны звучали вполне уместно и даже льстили: если партнер издает такие звуки, то ты определенно делаешь все правильно, особенно если не знать, что не издавать их он в принципе не может. Вне постели, если его паре припирало заняться сексом в общественном месте или, например, инженерном отсеке, он становился немного тише, но все равно протяжно постанывал, рискуя попасться на горячем и придавая ситуации остроту, за которой и охотился.
Джиму чужие «победы» казались несколько излишними, потому что ну куда на одном корабле столько людей с разболтанной личной жизнью? – но он неизбежно и сам попался Боунзу и смог по достоинству оценить его манеры. Сладкое, плавное завлекание не создавало впечатления, что тебя клеят в баре и хотят трахнуть, не отходя от стойки. Наоборот, флиртуя, Маккой излучал не только привлекательность, но и какое-то редкостное дружелюбие в противоположность своему обычному состоянию, и даже не целовал без разрешения... А потом было что-то завораживающее, как медленный огонь, и тягучее, и мокрый лоб утыкался в плечо, и длинные тихие стоны сквозь стиснутые зубы незаметно сменялись отрывистыми и громкими, такими, что от одного звука можно было кончить.
То, что Чехова можно прекращать дразнить за малолетство, до Леонарда дошло ровно к девятнадцатому дню рождения парня. Секс, даже хороший, подарком не считается, тем более что парень оказался шустрым и успешно лишился всей возможной девственности к тому моменту, когда Маккой наконец-то взглянул на него по-взрослому, но это оказался неплохой способ признать другого равным себе и достойным самого пристального внимания. Павел весь вечер настолько активно ехидничал в ответ на заигрывания, что одно это настораживало, и в конце концов сам перешел в такое наступление, что они не спали до утра. Случайно выяснив, что Чехов не против засосов, Боунз с увлечением принялся за дело и к созвездию веснушек на тонких плечах добавил еще и россыпь очаровательных розовых меток, но почти не нарочно, а просто потому, что пытался заглушить свой голос, целуя чужую шею. Его губы прекрасно передавали вибрацию голоса к коже – ровно до тех пор, пока Павел не забрался на него сверху. Очень, очень шустрый мальчик. И в итоге Маккой чуть связки не сорвал от издевательски медленных движений, а сам Чехов хоть бы вздохнул лишний раз, хотя губы кусал невозможно красиво.
Что в маккоевом «послужном списке» делал Спок, вряд ли бы мог объяснить даже сам Леонард. Точно так же он крайне смутно представлял себе, откуда на Энтерпрайз взялись шоколадный ликер и набор алкошахмат, с которых все и началось. К тому времени, как они разделись, Маккой так и не решил, хочет ли он знать, что у вулканцев в штанах, но у Спока были другие планы, заставившие Боунза очень твердо запомнить, что у вулканцев во рту очень подвижный и довольно длинный язык, которым как минимум один конкретный вулканец совершенно не стеснялся вытворять черт знает что... Было бы очень трудно это забыть, учитывая, что ему пришлось зажимать собственный рот едва ли не до синяков. Утром, на трезвую голову, они очень взвешенно поговорили, пряча глаза, и сошлись на том, что это было круто, но повторять не стоит. И, если честно, Маккой был рад предлогу не проверять, является ли он ксенофилом.
Далекая от единообразия личная жизнь с обычной жизнью сочеталась более чем удачно благодаря простому правилу: он ни с кем не обсуждал своих бывших. Даже офицеры мостика могли подозревать друг друга, но ничего не знали наверняка, а если им охота сплетничать между собой, то это их священное право. Да и не время считаться, кто чей любовник, когда доктора, например, только что подняли с новой планеты с «какой-то непонятной ху... короче, это то ли ожог, то ли отравление».
В медотсеке все были при деле: Спок обсуждал с Кристиной причины болезни и необходимые анализы, Джим уже навещал только что притащенного друга и пытался слушать разговор научников, а Чехов заскочил с каким-то неотложным делом к кептину. Если бы Маккой был просто в отключке, никто бы и не подумал отвлекаться, но он переживал острую стадию болезни и метался на койке от жара, стараясь скинуть с себя покрывало. А потом запрокинул голову и громко застонал.
Джим вздрогнул и со вряд ли уместным в медотсеке аппетитом облизнулся. Чехов слегка покраснел, опустил глаза в пол и пискнул, что подождет снаружи. Спок бросил быстрый взгляд на койку и целых две секунды потратил не на ответ медсестре, а на то, чтобы понять, почему его мысли внезапно переключились на пон-фарр.
У самой Чепел никаких лишних ассоциаций с чужими стонами не имелось, однако, когда она увидела лица присутствующих, ей пришлось просто сделать вид, что она ничего не заметила...
