disease.

Он задыхался. Он задыхался, и дело было вовсе не в душном, тесном трейлере с разреженным воздухом. Коротко остриженные ноготки ловко впиваются в незащищённый загривок, и Лазарев выгибается Диме навстречу, давясь его именем, что чуть ли не слетело с искусанных, раскрасневшихся губ в очередной раз. Влажные, едва приоткрытые — их можно было бы целовать бесконечно долго, но снаружи ждёт съёмочная команда, которая, наверное, уже материт их в голос. Худые, но сильные руки оглаживают тонкую талию, нарочно собирая по пути каждую из складок на белой рубашке. Медленно. Билан любит медленно, несмотря на то, что времени в обрез. Любит, словно исследуя, пробегаться длинными пальцами по всей поверхности напряжённой спины, тягуче соскальзывая вниз и проходясь подушечками по выпирающим на руках венам. Горящие, буквально искрящиеся глаза цепляются взглядом за другие, потемневшие вдруг до почти осязаемой черноты. Обсидиан в разрезе. Кожа сейчас настолько чувствительная, что шёлковая рубашка кажется грубой тканью, сковывающей каждое малейшее движение. Серёжа подаётся бёдрами вперёд, чуть ли не скуля от невозможного возбуждения, чуть ли не захлёбываясь, чуть ли не умирая, но Дима не спешит. Он наклоняется к шее и неторопливо мажет языком от ключиц до самой челюсти, рвано выдыхая горячий воздух в ухо. Губы сами на ощупь находят выступающий кадык; зубы оттягивают нежную кожу. Одежда, одежда… Всё лишнее и ненужное. Обострённый до предела слух улавливает спёртое дыхание и заставляющий подкоситься звон металлической пряжки ремня. Никто не обращает внимания на упавший со стола и разбившийся на осколки стакан, ведь сейчас плевать — всё восприятие сузилось до одного мгновения, каждое из которых необходимо было урвать и подчинить себе. Нет. Подчиниться. Кожа, прикосновения, Дима. — Дима… Лазарев крепко вцепляется руками в его широкие плечи, резко срываясь с размеренных движений двух пальцев внутри себя и заставляя перейти на лихорадочные и почти отчаянные. Пожалуйста, дай мне больше. — Нетерпеливый… — он физически чувствует пульсацию собственного члена от его голоса; от этой усмешки на красивых губах, а сладкое эхо отдаётся в ушах, когда он прогибается в пояснице так сильно, что слышится хруст костей. Кровь стучит в висках, перед глазами всё плывёт, и Серёжа смутно осознаёт, что собственные ноги уже не держат, и он стоит на них лишь за счёт поддержки Билана и опоры на деревянный стол. Он с трудом поднимает кажущуюся сейчас титановой руку и кладёт её мужчине на затылок, с явным намёком давя вниз и безмолвно прося о большем. Гораздо большем, чем Дима сейчас позволит получить. — Нет. — Голос звучит так твёрдо и настолько уверенно, что Лазарев весь невольно сжимается, чувствуя пробежавшийся от затылка до самых пят табун мурашек. Нечестно, нечестно. Билан скользит рукой по накаченной груди и рельефному прессу, специально, назло царапая острыми ногтями. — Дима… — Знаю. Ладонь обхватывает крепкий, налившийся кровью член у основания и с силой проводит по всей длине, срывая с губ протяжной полустон, полусудорожный вздох. Серёжа весь выгибается, жадно хватает ртом воздух, непроизвольно насаживаясь на его пальцы ещё глубже. Чужой язык с нажимом давит на собственные губы. Казалось, всё, что он теперь может, это тихо шептать его имя вперемешку со спутанными мольбами. Безвольно вздрагивающее тело будто превратилось в одну натянутую струну, готовую издать гнусный звук при малейшем прикосновении. Он смотрит неотрывно, пусть веки и готовы закрыться при любом неосторожном движении, он держится. Билан тоже смотрит. И сейчас Серёжа кажется ему таким беззащитным, почти несчастным, что Дима тут же добавляет третий палец и вместе с этим одновременно делает несколько движений плотно сжатым кулаком. — Блять, ты… Давай уже. — От его голоса в груди что-то кольнуло. Дело вовсе не во времени, дело не в том, что их ждут. Каждая клеточка кожи превратилась в обнажённый клубок нервов. Остаётся только аккуратно подхватить его под дрожащие бёдра, заставить перевернуться и позволить облокотиться о деревянную поверхность. Пульсация напряжённого до предела члена отдаётся тупой болью в паху, но Билан вновь издевается: кусает выступающие лопатки, проводит языком вдоль позвоночника, давит на поясницу, заставляя прогнуться, разводит его ягодицы руками… Блять. Он трётся, но не входит, заставляя Серёжу злобно ударить кулаком по столу, за что Дима отрывисто бьёт ладонью по упругой заднице, оставляя красноватый след. Лазарев подаётся назад, ощущая его влажную от смазки и предэякулята головку, его едва покачивающийся член… Один глубокий толчок и сразу же до конца. Он бы вскрикнул, но Билан подставляет ребро ладони, позволяя прикусить свою руку, чтобы легче было сдержать чересчур громкие звуки. Дима не двигается, лишь тесно прижимается к его спине животом и грудью, отрывисто дыша куда-то в шею. Серёжа не выдерживает и сам медленно двигается вперёд, а затем резко назад, насаживаясь до предела. — Сука ты, Лазарев. — Даже сейчас, в эту минуту, его невозможно вывести из себя! Или же… Почти невозможно? Времени привыкнуть не нужно, желание слишком велико, и он так же смело подаётся бёдрами назад снова и снова, пока Билан кусает его плечи и чуть ли не рычит. Рваные толчки лишены какой-либо логичной скорости, он сам задаёт быстрый ритм, который необходим, а после вновь кусает чужую ладонь, стараясь сдержаться и не издавать слишком громких звуков. Он весь дёргается в его руках от напряжения и возбуждения, шипит сдавленно и снова кусает руку, которая деликатно намекает на то, что лучше бы ему заткнуться сейчас же. Но Серёжа не хочет молчать, стонет почти истерично, скребётся коротко остриженными ногтями по горизонтальной поверхности, закидывает одну ногу туда же, чтобы было шире; чтобы было удобнее. Чтобы отдать Диме всего себя. Душно. Жарко. И влажные поцелуи по всему телу, без всяких следов, всё должно оставаться предельно… Нет. Билан кусает чуть ниже шеи, под самой ключицей, дабы всё оставалось невидимым для чужих глаз, дабы не приходилось скрывать. Он знает, что Лазарева сводят с ума эти нетерпеливые ласки. И, словно в противовес этому, резкие толчки, что сейчас, кажется, выбивают душу. Не сдерживаться. — Да! — он просит больше, просит быть грубее, просит трахать так, чтобы до забытья, чтобы впитать в себя каждое ощущение, запомнить, стать частью; мешает всё это с постоянным повторением одного имени. Единственно важного. Дима, не сдерживаясь, уже не контролируя себя, крепко впивается пальцами в недлинные волосы и резко тянет их вверх, заставляя встать со стола и прижаться спиной к себе. Хриплое дыхание на ухо, пересохшее горло, ускоряющиеся толчки и безустанно повторяющееся «Мой, мой, мой…» на грани слышимости. Телефон в кармане брюк, оставшихся где-то на стуле, надрывается от звонка. Всё равно. Они не собираются прерываться, и вот уже Билан обхватывает пальцами его перевозбуждённый член, грубо надрачивая. Сегодня он кончит первым. Но только сегодня, потому что, изголодавшись по сексу, больше не может терпеть, и Дима буквально вдалбливается резкими толчками в податливое тело. Хватает нескольких секунд, чтобы кончить при таком темпе, и вот он уже изливается внутрь, прижимая Серёжу к себе настолько близко, насколько это вообще возможно. Стать с ним единым целым. Грудь вздымлена, испарина покрывает лоб, но он не будет останавливаться, пока ладонь не окажется испачканной в чужой горячей сперме. Он поддерживает Лазарева руками, чтобы тот не потерял равновесие, и вслушивается в эти стоны с почти маниакальной одержимостью. Не хочется, чтобы он сдерживался, не хочется, чтобы молчал, хочется лишь… его. Сергея Лазарева. Настоящего его со всеми достоинствами и недостатками. Он позволяет Серёже прийти в себя в своих объятиях, на что требуется ещё пара минут, а потом поднимает руку выше и плавно проводит пальцами по его губам, заставляя облизнуть. Лазарев не особо любит подобное, но если Дима хочет, то он непременно пойдёт на уступки, слегка приоткрывая губы и позволяя пальцам скользнуть в горячий рот, едва касаясь фаланг языком и лениво прикрывая глаза. Он бы остался здесь, рядом с Биланом, и ещё на пять минут, и на час, и на день. Даже, чёрт возьми, на всю грёбанную жизнь. Но сейчас нужно было собираться и идти. — Почему так долго? Мы отстаём от графика, Дмитрий, а это уже второй день съёмок, Вы сами говорили, что торопитесь, и… — Колосовский, режиссёр клипа, волнуется за всех и вся. — Ничего страшного, правда. Отработаем. — Билан лишь улыбается ему миролюбиво, поднимая руки и признавая собственное «поражение». — Сергей, у Вас… На губах что-то. Нет. Дима определённо победил в этой игре. — Кто-нибудь пробовал местные пирожные? Этот сливочный крем… Не могу устоять. Все отворачиваются, явно потеряв к нему интерес и готовясь к съёмке, а Лазарев злобно сверлит виновника всего этого взглядом. Пирожные действительно были. Но он их так и не успел попробовать. Дима лишь усмехается, подходит ближе и останавливается чуть позади, за спиной. — Не вредничай. Вечером попробуем кое-что… новое. — Глаза на секунду расширяются от желания и предвкушения, и Билан в это мгновение просто не может себя сдержать: ладонь собственнически ложится на его задницу и сильно сжимает так мимолётно, что Серёжа бы подумал, что сам всё это и выдумал, если бы тело сейчас не отдавало приятной усталостью и расслабленностью. Дима, который в этой сцене снимается первым, отходит от него и уже слушает очередное наставление режиссёра. Через несколько дублей к нему присоединится и Лазарев, но пока он отчаянно трёт губы тыльной стороной ладони, желая стереть его вкус, его запах, просто его. Диму Билана. Такого, чёрт возьми, непростительного идеального. Стереть. Чтобы никто не видел. Чтобы никто не забрал, как это бывает всегда. Хотя, пожалуй, искр в глазах, когда они смотрят друг на друга, не увидит разве что слепой. Билан отпечатался в нём так глубоко, так основательно и крепко, что все попытки избавиться от него изначально обречены на провал. Словно вирус, словно неизлечимый недуг. Только вот это хроническое ничем не лечится — ни таблетками, ни уколами, ни даже хирургическим вмешательством. Его персональная болезнь с несуществующем названием из чужого имени. И Лазарев совсем не хочет выздоравливать. Он смотрит на далёкий бесконечный океан и улыбается.