Оказия

Лорнет в XVIII – начале XX вв. был модным аксессуаром. Лорнеты инкрустировали драгоценными камнями, слоновой костью, перламутром и использовали не только по прямому назначению – как оптический прибор – но и в качестве украшения и предмета для жестикуляции; существовал целый великосветский «язык», как и с веером. Особенно любили лорнеты женщины, однако это вовсе не значит, что аксессуар был женским – мужчины лорнеты тоже имели, украшали ничуть не хуже, носили не менее часто. Для мужчины высшего света пушкинских времен лорнет был просто must have на прогулках, в салонах, театре и т.д. как элемент великосветской игры. (По книге Капельмейстера и Козловского «Тайные кружки шутников») В 1820-е возникло «С. - петербургское вольное общество любителей прогулки». Предводителем гуляющих в нем числился известный в то время доктор Иван Ястребцов; церемониймейстером прогулок граф Сологуб; советником общества П. Безобразов; цензором благочиния Baсилий Соц и непременным секретарем Осипов. Члены общества имели очень красивые дипломы, с аллегорическими изображениями времен года во всех углах красивой голубой рамки. Лорнет, висящий на черной ленте, служил знаком отличия почетного пешехода и считался знаком отличия от других пешеходов или собственно прохожих, — его давали носить, наблюдая, впрочем, некоторые разделения. Так по статьям статута, в буднично-рабочие дни прогулки лорнет мог быть и в движении, и в покое, по собственному усмотрению; но в празднично-гулевые дни лорнет должен, по установленным законам движения гулевой головы, непрестанно мотаться перед глазами, и не прежде, как при возвращении домой, дозволялось спустить его на черной ленте рыцарского ордена, протянутой через плечо по камзолу, в карман, или оставить в вид триумфа на камзоле, в фигурном положении. Надо предполагать, что «общество любителей прогулки» возникло или на чисто гигиенической почве, или чтоб осмеять существовавшие тогда правила езды в экипажах. Вспомним, что в те годы пешеходной прогулке придавали мещанское значение. Все, что имело чин и дворянство, должно было ездить в каретах, по установленным еще императрицей Екатериной отличиям — по рангам.

Оказия

Чай в доме Брагинских подали по-английски в пять часов в малую гостиную. Накрыли, впрочем, по русскому обычаю: два чайника, без молочника, зато с заготовленною летом в подмосковном имении мятой, с медом, вареньем, свежеиспеченными, как раз из вечерней партии, булочками из ближайшей пекарни. Хозяйка, Юлия Рихардовна, урожденная Байльшмидт, была с визитом у наперсницы, дочери французского посла, поэтому чай в ее отсутствие разливал Иван – на правах хозяина. Единственный его гость и закадычный, к тому же, друг Миша Арбатов за этим нехитрым церемониалом наблюдал рассеянным, усталым взглядом. - Что дела сегодня? – пользуясь неформальностью обстановки, не стал размениваться на разговоры о погоде Брагинский. Михаил, шумно вздохнув, поморщился, и Иван понял без слов: дела в порядке, да порядок этот имел большую цену. Ваня с молчаливым сочувствием придвинул к другу чашку с чаем. О подробностях он не спрашивал, не желая, чтобы Миша и после службы без конца думал о делах. Они-то ведь были непростые – у прокуроров иных не бывает. - На последнем слушании заседали так долго, ажно мигрень разыгралась, - тем не менее, поделился Арбатов, сделав глоток чая. – Черт бы побрал этот политический сыск. - Опасные вещи говорите, ваше сиятельство, - улыбнулся Брагинский, наливая чаю и себе. – А ну как узнает сыск о ваших изречениях и захочет с вами побеседовать по душам? - Он и так со мной беседует регулярно, - буркнул Миша, но в глазах его мелькнули все ж таки смешливые искорки: - И не таких слов некоторые дознаватели наслушиваются, когда дурно сработанные дела мне приносят и просят к суду принять. - И что же, много таких? – поинтересовался Иван. - К счастью, мало, - Михаил опустил голову над чашкой и вдохнул чайный аромат. - Это хорошо… - с обыденной удовлетворенностью заключил Брагинский. – А от мигрени помогают отдых и прогулки. Последнее слово он выделил особо, прекрасно друга своего зная и понимая, что отдых у него будет в любом виде половинчатый – постоянно он какой-то частью себя умозрительно в судебных тяжбах, какие-то обвинительные расклады в памяти ворошит. Прогулки же – другое дело: на них Мишу куда больше занимают цветники и аллеи, навевающие ностальгические мысли о родной Москве, об увлечении в университетские годы ботаникой, о пышном саде при особняке, в котором они играли в детстве, когда Брагинские приезжали в гости – попробуй-ка устрой такой здесь, в Петербурге! – и о венках, что Иванова сестра Анна там же плела, а потом возлагала на них, и хоть безоговорочно влюблен в Анины творения был только Миша, а Иван, будучи постарше, считал, что не к лицу мужчине цветами украшаться, они оба их гордо носили, желая ее порадовать… - А что, почему б не прогуляться, - поддался его внушению Михаил. – До Аннушкиного выступления у Арловских времени достаточно, я специально со службы освободился пораньше… Можно. Хоть бы и до Летнего доехать. Он недалеко, и укромная тихая аллея там найдется. Иван уже хотел одобрить затею друга, как вдруг внимание их привлек металлический звон: кот Брагинских Василий, доселе мирно дремавший, величественно, словно сфинкс, вытянув перед собой лапы, решил вдруг впасть в детство и из огромного дымчатого котофея превратиться в шаловливого котенка и поиграть с лежавшим подле него лорнетом гостя. - Васька! – строгий окрик хозяина, обыкновенно даже журящего его спокойным, почти ласковым тоном, щелкнул кота по ушам и заставил, бросив «игрушку», серым кулем шумно сверзиться со столика и, поспешно загребая крепкими лапами, унестись из гостиной прочь. Вроде бы раздавшийся притом слабый, но звонкий треск Ивану не понравился. Он понадеялся, что ему послышалось, но, взглянув на настороженно нахмурившегося Мишу, с обреченностью понял: тот тоже услышал. Значит, не обман слуха. Вопрос лишь в том, серьезен ли ущерб. - Я посмотрю, - Брагинский начал подниматься из-за стола, но друг остановил его чуть резковатым, повелительным жестом: «Сиди…» и, отставив чашку, подошел к столу сам. Иван мысленно уже драл осторожно выглядывающему из-за дверного косяка Ваське уши: Миша был одним из немногих элегантных щеголей, которые так самобытны в искусстве подать себя, что не столько следуют моде, сколько являются ее законодателями, и, уж конечно, все, от исподнего до шляпы и перчаток, у него было персональным, изготовленным на заказ, и высшей пробы. Таковые вещи запросто не возместишь. О чем думал Арбатов, для Ивана осталось загадкой. Тот просто вздохнул с досадой, приподняв двумя пальцами лорнет: - Тьфу ты, - и поведал, впрочем, без упрека: - Цепочку порвал. - Разбойник, - недовольно заметил Брагинский, чувствуя, однако, облегчение: цепочка – это еще не столь серьезно; с Васьки, мордоворота эдакого, сталось бы совсем лорнет со стола своротить и разбить. - Разбоя тут в вину не вменишь, - педантично возразил Михаил, усмехнувшись, - разве что повреждение имущества. Да и то покарать по всей строгости закона преступную натуру, в виду кошачьей породы, возможным не представляется. Поеду, стало быть, несколько неглиже. Эпиграммку какую-нибудь запиской передать забоятся, а кто что себе подумает, я переживу. - Нет уж, Миша, твоего неглиже я себе не прощу, - заявил Иван и отрезал: - После чая позаимствуем у Юльхен из рукоделия ленту какого-нибудь приличного к твоему костюму цвета. Лиможского синего, может быть? – предложил он, точно помня, что таковую у жены вчера видел. - К синему фраку и серебристому жилету? – вскинул бровь Арбатов. – Я коллежский советник, а не штуляр*, строже нужно быть. Черную. Брагинский пожал плечами: мол, люблю я вас безмерно, Михаил Иванович, но в этих тонких материях разбирайтесь, голубчик, сами. Он никогда глубокого интереса к туалету не питал – прилично, опрятно, и ладно; в детстве одевался на родительский вкус, в юности позволял делать советы и помогать с выбором сестре и Мише, а как женился, с облегчением стал заказывать себе такое платье, чтоб гармонировало с нарядом Юльхен. Чем черная лента солиднее синей, Иван, право слово, не представлял, но другу виднее: - Черную так черную.

***

Едва начавшаяся осень, вступивши в права хозяйки, не успела еще перебрать всего доставшегося ей наследства, и Летний сад был во всех смыслах летним – лишь едва-едва подернулась позолотой кое-где листва. Птицы задорно щебетали, но их пение в высоких древесных кронах звучало будто бы издалека, приглушенно. Петр неторопливо брел по дорожке, дыша полной грудью: воздух после недавнего дождя был свеж и неповторимо душист. Ощущалось это во всем городе – шел он пешком и сумел оценить – но, конечно, в саду особенно сильно. Настроение было чудесное – легкое и благостное – и Петя, лелея его, выбирал для прогулки самые уединенные места сада, где никто и ничто не мешало наслаждаться мгновением. В одном таком укромном уголке, где в образуемой живой изгородью нише притаилась скамья, он вдруг встретил другого человека. Это был мужчина средних лет, очевидно уставший и – это невольно приковало взгляд Петра, всегда бывшего большим эстетом – утонченно красивый. Ладное сложение, тонкие черты лица, изящно загибающиеся на концах локоны – не пшеничные, не льняные и даже не золотистые, а именно что золотые… Его образ вообще был пронизан некой грацией и плавностью, навевающей мысли о поэтах или, быть может, танцорах. Но вместе с тем имелись в облике, во взгляде из-под полуопущенных век, в самой манере держать голову и в сдержанно-саркастичной линии губ строгие, властные нотки, выдающие человека, занимающегося трудом отнюдь не творческим, а, скорее, военным или начальственным. Такой, пожалуй, привык, что его постоянно глазами пожирают да в рот смотрят… Однако извиниться за столь пристальное, бестактное внимание придется. Петр уже собирался произнести некую повинную речь и пожелать незнакомцу доброго вечера, как вдруг, опустивши на мгновение взгляд, ощутил ни с чем не сравнимый, вкрадчивый, но стремительно наполняющий все существо трепет сопричастности: лорнет на черной ленте! Такая мелочь, а в одночасье сделала их, чужих друг другу, связанными одной, насмешливой и приятной тайной общества любителей прогулки. Это ли не чудо? - Рад встретить вас в столь прекрасном месте, - улыбнулся он блондину, обратившему на него исполненный величественной ленцы взгляд. – Позволите присоединиться? Усталость в глазах сменилась проницательным вниманием, а бровь дернулась в подобии легкой иронии: - Извольте. Пете это преображение решительно понравилось. - Благодарю. Он опустился на скамейку рядом, отметив про себя, что мужчина, при начале разговора севший прямо и строго, словно какая-нибудь римская статуя, снова расслабленно откинулся спиной на спинку скамьи, но не как прежде, отрешенно, а чуть развернувшись к нему. Наблюдая не то с благодушием, не то со сдержанной пытливостью. - Мы знакомы? – спросил он раньше, чем Петр придумал, как продолжить разговор. Петя еще больше укрепился в догадке о начальственном положении или, по крайней мере, весьма высокородном: только такие люди и умеют задавать этот неловкий, в сущности, вопрос так небрежно и обыденно, что стыдно за то, что они не помнят знакомца (порой и давнего!), становится самому знакомцу. А для незнакомца это и вовсе как пощечина… Если, конечно, не подойти к делу находчиво. - Не знакомы, - ответил Петр просто, - однако можем исправить сию досадную ситуацию. Петр Петрович. - Ни чина, ни фамилии? – изящно подперев ладонью подбородок, вскинул бровь господин с лорнетом общества. Вкрадчивый намек лизнул слух ядовитым языком и заставил Петю поспешно изменить пропорцию между либеральностью и общепринятыми представлениями: - Фамилия у меня есть. Васильев. И чин тоже. Не последний, - добавил он, заметив холодноватую скуку на красивом лице собеседника. – Однако я не желаю, чтобы обо мне судили по чину и семье. Поэтому – Петр Петрович. - Занятно, - хмыкнул блондин и, после небольшой паузы, представился: - Михаил Иванович. - Рад знакомству, Михаил Иванович, - выдохнул Петя, чувствуя такую триумфальную усталость, будто одержал победу в сложной шахматной партии. - Взаимно, Петр Петрович, взаимно… - мурлыкнул Михаил, поглядывая на него теперь с каким-то кошачьим, игривым и хищновато-холодным одновременно, интересом. Ему, пожалуй, было любопытно, что еще найдет Петя для беседы. Петру и самому хотелось бы знать, о чем говорить с таким человеком. Погода – тривиально. Службу как тему он отсек сам. О политике говорить не хотелось: внешние сношения и без того без конца обсуждают в салонах, внутренние дела с малознакомым человеком, да еще не зная толком, кто он, откровенно не обсудишь – а ну как скажешь что-нибудь, что ему звание спустить не позволяет, и он будет поставлен в неудобное положение? Иные темы, могущие быть занимательными, отыскивались с трудом, но Петр был твердо убежден: не бывает так, чтобы двое не нашли, что обсудить ко взаимному удовольствию. - Скажите, Михаил Иванович, - поинтересовался он наугад, - какого вы мнения о естественных науках? Михаил Иванович, скользнув по нему неявно впечатленным, одобрительным взглядом, заметил: - В наших кругах… «Наших», - подчеркнул для себя Петя, отмечая, что Михаил, несмотря на скептическое выражение ранее, отнес его к своему обществу. - В наших кругах, - говорил меж тем Михаил, - принято превозносить классическую школу, а на естественные науки смотреть с этакой снисходительной оглядкой. Вроде бы с уважением и сознанием значения, а в то же время и с отстраненностью, как на что-то ремесленное. Не разделяю этого скрытого пренебрежения, Петр Петрович, - заявил он, наконец, - и считаю, что золотой век естественных наук еще настанет. - Вы точно опечалены этим, - удивился Петр. - Пожалуй, - неопределенно согласился Михаил и обратил вдаль взор, подернутый меланхоличной задумчивостью. Величественная холодность, словно мутное стекло отсекавшая его от мира, в одночасье растаяла, как туман на Неве поутру, и обнажила что-то сокровенное, потаенное, прежде лишь угадывавшееся в мимолетных выражениях, мигреневых тенях под глазами, паузах между словами. Ничего, казалось бы, не произошло, но Петр почувствовал, что перед ним вдруг предстал совсем иной человек, и к этому иному Михаилу Ивановичу, совершенно еще не знакомому, он невольно потянулся, подсел ближе… Незнакомый знакомец – или же знакомый незнакомец? – глянул на него без прежнего скрытого предостережения («граница, сударь, граница!») и, точно для проформы констатировав для себя изменение, снова обратил взгляд на сад. - Без чинов и фамилий, а? – заговорил он неожиданно, когда Петя уже почти отчаялся дождаться продолжения беседы. – Поразительно безрассудно, Петр Петрович. Вы ведь ни малейшего понятия не имеете о том, с кем говорите. - Как и вы, - возразил Петр. - Резонно, - признал Михаил и, помолчав, усмехнулся: - В наше время, когда слову без бумаги нет веры, наш разговор – нечто вроде фикции. А мы вроде призраков. Какой-то Михаил Иванович, а черт его знает, какой именно, да и Иванович ли он, уж больно отчество-то банальное, разговаривал… Ба, с Петром Петровичем! Чье имя и вовсе псевдониму подобно, с таким-то единообразием. И говорили они под древами, а под какими, да о чем, и говорили ли вообще, а существуют ли они вовсе – поди разузнай… Забавно, - мрачно, без малейшего веселья, заключил он, а после оценивающе посмотрел на Петю: - Хотите откровенность, призрачное видение? О том, что печального в золотом веке? - Хочу, - не раздумывая, ответил Петр. Михаил Иванович оказался несомненно интересным собеседником, хоть и со странностями, и послушать его хотелось. - В золотом веке, как, впрочем, и в каком угодно еще, - доверительно поведал Михаил, - печальна наша страстная человеческая натура. Не умеем мы любить в меру: вечно либо не сносим, либо как в омут с головой. Сегодня превозносим античную классику, а завтра отвернемся от нее, поглощенные возвеличиванием естественных наук, и их, свою новую любовь, поставим во главу угла. Философа погонят взашей, на инженера наденут корону, поэта и писателя сделают из творцов ремесленниками, а почтенные родители будут считать безнадежно заблудшим не того своего сына, что вместо теплой служебной должности или блестящей военной карьеры избрал какие-нибудь цыганские скитания по чужим землям с приборами и натуралистическим журналом, а того, который предпочел станкам и чертежам восточную филологию. Это, Петр Петрович, поневоле заставляет тосковать по настоящему и горевать о будущем, хотя, знаете, я люблю ботанику. - Не вы ли тот цыганствующий сын почтенных родителей? – полушутливо уточнил Петр, в глубине души ощущая зарождающееся тягучее, томительное желание принципом взаимности поступиться и узнать, с кем же он имеет дело. А может, и не поступиться – раскрыться взаимно самому. Михаил с тихим смешком покачал головой: - Как сказать, Петр Петрович… - Скажите прямо, - не понял заминки Петр. - И да, и нет, - с насмешливой кротостью «повиновался» Михаил. - Не понимаю. – Что за загадки?.. Взбодренный импровизированными кошками-мышками, Михаил улыбнулся и, наконец, снизошел до пояснений: - Почтенные родители, Петр Петрович, карьерой моей очень довольны. Не будь я столь возмутительным, безбожным, можно сказать, образом убежденно холост, и вовсе считали бы меня, надо полагать, семейной гордостью. Однако – цыганствую. Тут, сударь, ничего не попишешь: в Петербурге у меня своего угла нет, квартирую, переезжая, когда несносны станут хозяева или соседи. А стараниями мсье Бонапарта и его бравых солдат с некоторых пор у меня и в Москве дома нет, - слишком легко, чтобы быть убедительным, добавил он. – Сгорело все дотла. - Сочувствую, - осторожно произнес Петр. Тот неведомый, обращенный в пепел дом Михаил Иванович, похоже, любил. - Жалеть о предметах – пустое, - отмахнулся Михаил, явно желая переменить тему. – Скажите-ка лучше, не застали ль вы визита Гумбольдта?** Вот уж кто в естественных науках кое-что смыслит.

***

Среди темно-изумрудного кружева фигурного кустарника, обрамляющего дорожки Летнего сада, сгущались сумерки. Птицы притихли: собирался дождь, и с Невы тянуло уже тяжелые, как отсыревший бархат, плотные облака. Зажигались фонари. - Однако долго же мы с вами беседовали, - заметил Михаил, на ходу подняв на мгновение голову к еще не затянутой облачной пеленой прозрачной жемчужной вышине, виднеющейся меж кронами. - Но это была увлекательная беседа, - Петр не был уверен, объяснение это или возражение в мнительной обиде. - Не поспоришь, - согласился Михаил и тут же забавно поморщился: упали первые капли, и одна из них – аккурат ему на нос. - Вы без зонта… - начал Петя, точно не зная, хочет ли он спросить, намерен ли Михаил Иванович переждать непогоду где-нибудь, или, быть может, дерзнуть и… предложить свой зонт. - Карета ждет недалеко, - небрежно взмахнул рукой Михаил, показывая куда-то дальше по улице, - кучер чай пьет. - А… - Петр невольно растерялся. – Карета?.. Но погодите, а как же лорнет на черной ленте?! - Карета, - подтвердил Михаил с благодушным непониманием. – На чем же я, по-вашему, приехал? - Д-да, - выдавил Петр, отчаянно надеясь, что не краснеет, - конечно… Какая нелепая оказия! Хорошо еще, что он не упомянул ни разу общество! - Вы будто этим опечалены, - почти дословно вернул ему замечание Михаил, чуть склонив голову набок. - Отнюдь нет, - поспешно отозвался Петр. Ведь, в сущности, что меняется? Они познакомились под предлогом, оказавшимся ложным. Но стал ли оттого хуже Михаил Иванович в качестве собеседника, стал ли менее занятен сам разговор? Нет. Даже более того – все стало куда как оригинальнее и удивительнее: как он с этим странным началом должен был выглядеть в глазах непосвященного человека? Не иначе как хам или городской чудак. А Михаил Иванович не отослал его (и был бы прав), а принял его компанию. Вот ведь поразительный человек! И эти разговоры. О золотом веке, цыганствующих отпрысках благороднейших семейств, о Гумбольдте и его последнем труде, и тут же – обратно к высокочтимой классике, к театру, философии, праву… Петр так и не смог угадать, чем же Михаил занимается: он одинаково увлеченно говорил и о ботанике, и о недавно начавшем гулять по салонам фельетоне некоего господина N., со знанием дела припомнил и мест десять забавных случаев из римского права, и одобрил гармонию чьей-то симфонии, с одинаковой детальностью поделился наблюдениями за нравами столоначальников во время прогулок и манерами уличных босяков (и где только с ними встретился?). Несколько часов пролетело незаметно… Петр вдруг понял, что с превеликим удовольствием однажды побеседовал бы с Михаилом снова. А еще – что, возможно, видит этого человека в последний раз. Сейчас окликнет он своего коротающего ожидание за стаканом чая, а то и нехитрым ужином, кучера, тот с готовностью снимется с места, сунув на ходу в карман бублик, черед которого настать не успел, и услужливо распахнет перед барином дверцу кареты. Вздрогнут вожжи, пронесется над гулкой мостовой лихое «Но, пош-ш-шла!», и изголодавшийся в ожидании Петербург жадно примет Михаила Ивановича в каменные объятия своих крепко сбитых улиц и торжествующе задернет его окна туманами – его, его, бежать некуда: в имение, коли есть, до лета не снимешься, служба, дом в Москве давно сгорел… А уж какого-то там Петра Петровича и вовсе опасаться не стоит, он и фамилии-то своего визави не знает, чтоб отыскать. - Вы часто выезжаете сюда на прогулку, Михаил Иванович? – спросил Петя. Спросил невпопад, но отчаянное чувство предстоящей потери ставшего за какие-то пару часов очень… слишком знакомого человека не позволило спросить иначе. - Пожалуй, - подтвердил Михаил, мимолетно, не поворачивая головы, стрельнув в него глазами. – Я, надобно признать, дитя своего города. Беззеленье столичных улиц действует на меня угнетающе, и меня, особливо вечерами, непреодолимо тянет в какой-нибудь сад или сквер. - Стало быть, и завтра вы здесь будете? – вновь обретя надежду, спросил Петр, кажется, слишком оживленно, так и обнажая свою заинтересованность. - Завтра в это время я приглашен на ужин, - ответил Михаил буднично, чуть щуря глаза от приносимой ветром прямо в лицо дождливой мороси. - Вот как, - ровно выдохнул Петр, стараясь не отягощать собеседника своим разочарованием. Михаил взглянул на него с тонкой, самым уголком губ, лукавой улыбкой, и медово продолжил: - Но я, право слово, охотно бы оный… прогулял. Компания там наискучнейшая. Пете потребовалось несколько мгновений, чтобы прийти в себя после настигшего его, как пушечное ядро, осознания, что Михаил только что сказал. - Значит… - он смешался, не в силах припомнить, когда же встретил Михаила. – Завтра пополудни… В шесть часов? - И ни минутой позже, сударь, я крайне педантичен, - если кто-то мог улыбаться одними глазами, то Михаил ему только что… подмигнул одною улыбкой. - Я приду, - пообещал Петр. Обязательно. ___________________ * Штуляр – пренебрежительное прозвание титулярного советника (чин IX класса). Следующий за этим чином чин коллежского асессора давал право на потомственное дворянство, поэтому у чиновника-разночинца в большинстве случаев карьера здесь и останавливалась, на большее они рассчитывать не могли. Михаил, будучи состоявшимся зрелым человеком, прокурором с соответствующим чином коллежского советника (VI класс), впрочем, имеет в виду не их, а совсем юных дворянских отпрысков: с 1809 г. чин титулярного советника автоматически присваивался лицам, имеющим высшее образование, но не окончившим университета – например, выпускникам лицея. ** А. Гумбольдт посетил Россию в 1829 году.