Ein Gott, zwei Tote

      В ушах гулко бухает, а в голове вата - мокрая и грязная, не способная выстроить простейшую цепочку намерений.       Дейв ухмыляется, вспоминая свое отражение в остатке зеркала с отколотой гравировкой "Ты сегодня выглядишь великолепно!", и едва слышно фыркает, пытаясь справиться с замочной скважиной. Мышцы щек ноют, растягивая губы в улыбке.       Шутники, блядь.       Он выглядит так же, как и вчера. И позавчера, но почему его забыли похоронить - не понимает.       Так случается. Как случается пожар на кухне, вспышка в небе или зверское убийство этажом выше. О таком не предупреждают заранее, чтобы не вызвать панику. В особенности у тех, кто так любит паниковать по любому поводу.       Сравнение с убийством ему не нравится, и он морщится, ведь в голове живо всплывают красочные воспоминания о статье по танатокосметологии, прочитанной зачем-то пару дней назад в (на удивление) известном глянцевом журнале. Сухие описания трупных пятен и процессов разложения почему-то вызвали ярчайшие картинки, словно под кислотой, подняли пласт беспокойства и вызывали легкую тошноту.       В животе скручивается тугой узел. Он кислоту не любит.       Руки мученически трясутся, Дейв несвязно чертыхается сквозь зубы, скидывая ботинки и не очень-то беспокоясь о сохранении порядка.       Он идет в темноте на ощупь и закрывает глаза ладонью, проходя мимо зеркала. Нервное животное рычит и ковыряет его мясо изнутри, бьется в ребра, растворяет легкие своей слюной:       "lass mich Raus!"*       - Lass mich allein!** - в тишине шипит Гаан, потирая висок.       Ему не следует возвращаться домой. Потому что это вообще-то не его дом. И даже не его дети, но она спит так мирно, будто ангелы хранят ее сон. Грудную клетку стискивает от боли и волнения, безымянное животное воет, пробираясь в низ живота, а сдержать непрошеные слезы с каждым разом становится все сложнее.       Дейв закусывает костяшки и напряженно ожидает, пока приступ бреда покинет его, пройдя насквозь, но вопреки ожиданиям гнойная рана не сохнет, а лишь наливается ядом. Из раза в раз. Так бывает, когда вычищаешь ее не до конца, и где этот конец Гаан знал отлично.       В темноте он нащупал выключатель, но остановился, ощущая тремор в кончиках ледяных пальцев. На зубах заскрипел песок, сливаясь со скрипом кровати, на которой перевернулась девушка. Дейв в испуге распахнул глаза, но не смог сдвинуться с места. Потому что зверь глухо рыкнул, призывая не дергаться.       Кто кому хозяин - это еще, конечно, вопрос.       Александра снова вернулась в его жизнь тогда, когда не следовало, выгодно прикрывшись бастардом. Прекрасное некогда создание теперь осунулось и потускнело: семейная жизнь потрепала ее так же изрядно, как Дейва вещества, а дочь она воспринимала, по видимости, чем-то вроде предмета мебели. Он принял их как факт, но где же Александра теперь, и почему столько лет молчала? Не предупредив его о наличии потомства хотя бы лет десять назад.       Нет, он бы не одумался, конечно. Странно было бы, если бы одумался. Все, чего он действительно хотел в последнее время, чтобы ублюдки не собрались у его кровати, взывая к неизвестным ему доселе истинам. Незнание не освобождает от ответственности... Так ведь?       Вот твоя дочь - дочь от самого Бога. У нее твои глаза, а больше - ничего, ничего от тебя!       Она могла бы быть не его, могла бы быть хотя бы похожей на Дейва, но пронзительный темный взгляд говорил об обратном. Она не прошла войну, не зашивала вспоротые животы, не вскакивала от звуков фейерверков в предвкушении фатальных разрушений. Только изредка беззвучно рыдала, комкая покрывало.       Он не знал, что случалось с ней, но тот, кто в порядке, не будет беззвучно орать в темноте так, будто сломалась чья-то жизнь. В такие моменты Дейв замирал в оцепенении у ее двери, не в силах принять решение. Единственный человек, который заставлял своим взглядом почувствовать истинное положение дел, примерить его на себя, напряженно доводил свое тело до исступления изящными руками за считанные минуты, чтобы затем продолжительное время терзать себя, пока не покинут силы. Грейв смотрела на него утомленно и больно, перелистывая очередную страницу желтеющей от времени книги, когда он входил к ней и тревожил ее покой. Она ни о чем не догадывалась. Оно и к лучшему.       Девушка не носила его фамилию, а ее сложное имя досталось ей от другого, неизвестного ему человека. Дейв не любит звать ее так вслух: ему кажется, что он с этим не справляется, звуки получаются резкими и неуклюжими.       Он стискивает дверную ручку в пальцах и молчит, потому что ненавидит это. Ненавидит ее глаза, ненавидит ее всю, ведь кроме глаз в ней нет ничего от Бога.       Но и этого вполне достаточно.       Можно было смотреть на нее свысока, порицать, наставлять, или, забываясь, ласково окликать по имени... Но спину сводило от мурашек, и застревал ком в горле, когда он видел в ней промозглую ночную улицу. Ту самую, где ему приходится встречать себя ежедневно, а однажды, может, умереть. Ту самую, где она беззвучно плачет, стискивая куртку на голой груди. Тогда ему показалось, что это настоящий бэд-трип, если бы это ощущение не было едва ли не самым родным за многие-многие годы.       Дейв облокотился о дверной косяк, прислоняясь лбом к холодной поверхности, подавляя накатывающую дурноту от отсутствия синтетического состояния. От музыки в ушах избавиться сложнее.       Эльза всегда говорит с присвистом. Глухие тянутся, кольцами обматывая влажную шею. Она злится, наверное, всегда, хотя по ней сложно понять.       Разве можно так жить?       Дейв сдержал порыв рассмеяться. Отчаянно и жалко.       Это ему, что ли, судить?       Она беспокойно дергает плечом и сворачивается плотнее поверх одеяла. Сейчас ее глаза закрыты.       Слава Богу. Слава...       Дейв выдыхает и зажмуривается.       Она почти безоружна пока не начнет говорить.       Он не чувствует ее биения: не держит чужие запястья очень крепко. Просто знает. Просто помнит, что руки ее тоньше его собственных. Что бледные острые скулы не окрашиваются неестественным румянцем ни от гнева, ни от возбуждения. Хотя... Испытывает ли она что-то подобное, или же гнев - ее нормальное состояние, и не карябает ей нутро?       Мое продолжение в моих детях.       Это гены, замысел творца или злая ирония, как и то, что дети превосходят своих родителей. И для этого не надо сиять, не надо нюхать и пускать по вене.       Можно просто ненавидеть. Истинное, чистое чувство, которое невозможно ничем осквернить, даже любовью. Невозможно подделать, потому что оно в этом не нуждается. Идеальный вариант для тех, кто не любит усложнять.       Она не ест и почти не спит.       Вот даже сейчас Дейв не уверен в происходящем, потому что ее бок размеренно вздымается, а на лице не блестит влага.       Где-то в голове Хетфилд*** входит в раж, но Дейв знает, что это шутит Безымянный. Его хриплый смех раскатами перебивает рифы, бьется в виски, как волны о мертвые скалы.       Мужчина скользит взглядом по плавному изгибу тела Эльзы, пытаясь игнорировать обручи, стягивающие голову все сильнее. Она свернулась калачиком, просунув длинную подушку между ног. Привычное каштановое каре растрепалось, и широкая пушистая прядь сползла ей на лицо. Она поморщилась и почесала нос.       Наконец-то она не смотрит на него так, будто он в чем-то виноват.       Грейв такая же высокая и изящная как он в свои лучшие годы, и такая же отталкивающая как он сейчас. Ее ладонь на треть меньше его. Очень некстати то, что одно только представление об этом будоражит словно край кружевных панталонов на девичьих ногах, что невзначай выглядывает из под цивильной длины платья. У последнего его развлечения пальчики были просто волшебные, да и сама она походила на маленькую фею. Правда к Богу не имела никакого отношения, к своему маленькому счастью.       Все ведь было нормально, эй? Дейв не чувствовал возбуждения, когда она ласкала себя. Она была там, за стеной, за границей порога, и по-прежнему не имела к нему отношения. Плавные движения в районе паха не разжигали в нем огня, как не порождали в нем жалости волны тихой истерики после. Взрослые люди сами разбираются с тем, что они творят, таковы законы всевышних.       Поэтому он закрывал дверь, пытаясь проглотить ледяной шевелящийся комок. Наверное, ему было страшно. Любому живому существу присуще бояться того, о чем он не имеет понятия, и вдвойне бояться того, о чем имеет.       Так а все-таки... Зачем ты наградил девчушку лицом чертовой мученицы?       -... думаешь, это смешно?.. - шепчет он и ядовито ухмыляется, стирая пальцами слюну, что собралась в уголках губ.       Она не говорит со стенами и не слушает их. А с чего его?       Дейв не может оторваться, будто застрял между перекрытиями, как в детстве. А перед носом только серая металлическая стена с признаками коррозии и горький привкус слез на пухлых губах. Вот сейчас кто-нибудь позвонит в 911, и все решится. А потом придет мамочка, любимая мамочка, поругает мальчишку, но прижмет к себе крепко и потреплет по волосам.       Не его мамочка.       Мы ведь не в кино.       Дейв аккуратно ступает по холодному полу. За его спиной щелкает дверь. Ветер колышет легкую занавеску у открытого окна и шуршрит набросками, раскиданными по столу. Ему кажется, что с каждым шагом он глубже уходит в ледяной ил, и движет им отнюдь не любовь к жизни.       Хотя... Как знать.       Когда остается пару сантиметров до кровати, водная гладь смыкается над макушкой и мир меркнет, с булькающим звуком принимая в себя безвольное тело.       Бояться своего творения - это вполне разумно.       Сердце вот-вот выпрыгнет, бьется где-то у горла, мешает дышать и думать.       Он делает шаг в сторону и подцепляет один лист, тихо подходя к окну. Содержимое в сумеречном свете расплывается перед глазами, как ускользающий смысл слов, но он всматривается внимательно. Тощая темная фигура, голая по пояс, с клубком синих чернил вместо лица. Низ обтянут в черный бликующий материал, а на ключице нелепым пятном обозначен феникс.       Мужчина порывается положить рисунок на место, потирая пальцами чуть тронутую сединой щетину и думает, как хорошо быть творцом и убийцей на бумаге. Делай что хочешь, прямо как перед тысячами голодных зрителей, только еще можешь перерезать глотку, или... Что-то такое.       С реальностью всегда дела обстоят сложнее.       Талантливый набросок, можно было бы гордиться. Дейв хочет свернуть его, но вместо этого неаккуратно мнет, засовывая в карман джинс.       Матрас прогибается под его весом, но девушка не шевелится. Кровать холодна, а тело неприветливо сжато, но разве здесь кто-то что-то доказывает?       Мужчина стягивает футболку и не глядя сбрасывает на пол. Теснее прижимается к ней сзади пахом и голым животом, забираясь руками под белую хлопковую майку, которая когда-то принадлежала ему.       Дейв зарывается носом в растрепанный затылок, пахнущий Липой, а на глазах наконец выступают слезы. Глубокое дыхание Эльзы на миг прерывается, меняя скорость. Ее холодные ладони ложатся поверх его собственных и замирают, не решаясь оттолкнуть. Это произошло так неожиданно и незаметно, как обычно вытаскивают бумажник из пиджака или небрежным, изящным движением защелкивают наручники.       - Ждешь меня?       Его голос трясется. Дейв умеет признавать собственную неправоту, тем более - столь абсолютную. Нельзя так просто совместить натрий и воду - будет взрыв, а его слова по сути своей лишь бесполезный крик отчаяния. Как и всегда.       Веки зудят от напряжения.       Как глупо, Боже, зачем он это сказал?       Она смотрит на него через плечо, сквозь темную прядь волос. Смотрит на него так, будто видит впервые и совсем не рада встрече. Гаану хочется убежать, но он держит ее крепко, в отличие от Безымянного.       - Ты болен, Дейв, - сипит она, не до конца оклемавшись от беспокойного сна. Ее губы движутся тяжело, а глаза полны непонимания, но нет ни капли страха или хоть что-то отдаленно его напоминающего, только сонная влага в уголках. Знакомые мурашки ползут по загривку, и ему хочется верить, что это не от запретности деяния. Потому что это даже звучит убого. Ее тело сейчас особенно теплое, это... Так странно, видеть в неорганичной сущности черты, присущие ему самому.       Справившись же с первичным оцепенением, он проводит ладонью вниз, до резинки домашних штанов. Эльза не двигается и не отрывает взгляда.       - Уходи, - сухо отрезает она, - иди отсюда.       Гаан не хочет ее слышать. Он бы с удовольствием закрыл уши руками, но вместо этого сотый раз зажмуривается, забираясь пальцами под резинку.       Возможно, если он не будет смотреть на нее, то она не превратит его в камень.       - ... Дейв?       О, этот тон, пытающийся воззвать к здравому смыслу! Разве с таким обращаются к Богу, разве так молят отца?       Мужчина легким, плавным движением переворачивает ее на спину. Замирает над лицом и открывает глаза, ожидая короткий миг наслаждения замешательством... Но колебания выветрились, вымылись, словно песок со дна судна.       Пальцы трясутся в миллиметрах от ее губ в несбывшимся прикосновении, и его разбирает злость.       Богов возносят, ненавидят, отрекаются. О них не молчат, - это не правильно. Как бы сложилось, если бы когда-то толпа кровожадно не вожделела смерти Иисуса?       И что мы имеем по итогу?       Дейв оставляет это без внимания и сгребает худое тело в крепких объятиях, от которых девушка отворачивает голову в попытке нормально дышать. От отца пахнет табаком и кожаной курткой. И теперь с этим запахом не ассоциируется защита и умиротворение, как представлялось в недалекой юности.       - Я не могу помочь тебе... Да уйди же! - последние слова она выплевывает, пытаясь его оттолкнуть. Она дышит глубоко и часто. Ей душно и тело будто зудит от перегрева.       Мужчине не нравятся ее губы - с них срываются некрасивые, грубые слова, сплевывается яд, падают наземь тяжелые камни, но это не так страшно, как осуждение в черных глазах. Они ведь всего-то навсего говорят, что Дейв не в порядке, что он совсем спятил, это ведь такие мелочи.       Он садится на колени между ее ног, поднимается, глядя сверху вниз. Грудь Дейва вздымается от частого дыхания, и феникс приходит в движение. Когда-то он наивно полагал, что чудное создание возродит его из пепла, но теперь видит, что возрождать нечего.       Он не чувствует себя победителем.       Эльза ловко хватает его за запястье, когда Гаан пытается избавить ее от ненужной одежды, смотрит на него настороженно и раздраженно. Узкие ладони добела сжимаются, но это остается без внимания. Недолгая борьба завершается тем, что она оказывается болезненно прижатой за плечи к кровати, по-прежнему не издав ни звука. Только гневное сопение сплетается с учащенным дыханием, и с языка готовятся сорваться незнакомые ему слова.       Он не видел ее в детстве, не представлял играющуюся на аккуратно стриженом газоне у дома с лохматым дружелюбным псом, который приносил бы теннисный мячик к ее ногам. Не видел чужих рук, поддерживающих ее на этапе взросления, да и, должно быть... ребенок с такими глазами - это не то, чего бы стоило желать. Гораздо проще принять, что она появилась из ниоткуда - свалилась с небес или была изгнана из недр земли.       - Не надо... - спокойно произнесенные им же слова вдруг искажают его небритое лицо в гримасе разочарования. Мужчина пропихивает колено меж ее сжатых ног и впивается в сухие, сомкнутые губы.       "Lass mich allein!"       - Lass mich raus! - отрываясь, шипит он, в спешке вытряхивая дочь из одежды.       Да посмотрите же вы на нее! Это худшее из того, что могло получиться! Худые угловатые плечи, глубокие тени под глазами, приоткрытый маленький рот... То, что она пытается прикрыть руками, позабыв о самообороне, едва ли можно назвать грудью... Но даже сейчас она не бьется в истерике и не умоляет прекратить. Разве это, блядь, нормально?       Он дергает пуговицу на джинсах, мысленно сетуя на то, что вместе со стояком не обостряется ловкость. Эльза ерзает, пытаясь по возможности свести ноги, но ей мешает его колено, обжигая нежную кожу грубой тканью джинс. Тщетность попыток компенсируется упорством, если слушать нутро.       Пользуясь заминкой, он перехватывает ее руку, притягивая к своему паху.       - Помоги мне, - раздраженно говорит Дейв, замечая, как удушающе тянется звук его голоса. Чистый яд, без остатка сексуальности, к которому успели привыкнуть остальные за столь короткий промежуток времени. Ведь что такое десять, двадцать лет? Пыль в глаза.       Действует на нервы как ёбаное старое радио, которое хочется выбросить в окно. Но это только первые пару часов: потом привыкаешь.       Несколько секунд Эльза прожигает его взглядом, затем принимается за застежку, путаясь в простом порядке. В ее глазах блестят слезы сопротивления, но нет сожаления или жалости. Она, наверное, слишком умна, чтобы жалеть его.       Дейв рассеянно улыбается, поглаживая ее предплечье. Член болезненно упирается в замок, но он готов терпеливо ждать, ведь он был прав, и ее неловкие пальцы на его ширинке - это отличная компенсация за ее существование. Чертовски красивая, будоражащая картина, которую сложно назвать пошлым словом "сексуально".       - Ты совсем ёбнулся, - бормочет она. С замком оказалось покончено как-то слишком быстро. Эльза испуганно утихает тогда, когда Дейв тянется к ее щеке и нежно проводит по ней костяшками пальцев. Теперь ее суть отражает непонимание и сложнопереносимую концентрацию боли, но отчего-то Дейв не чувствует удовлетворения. Игрушка ломается в руках увлеченного ребенка так быстро, что момент очень просто упустить, и порой это приводит к тому, что детали уже не вернуть по местам.       Но она, похоже, вообще не знакома с играми. Не родилась даже - пришла откуда-то уже с именем, серьезным лицом и родинкой под скулой.       Мужчина склоняется над ней, упираясь руками по бокам от ее головы, и аккуратно целует ее губы. Эльза некоторое время бездействует, но затем отвечает. Так осторожно и неуверенно, что где-то в районе груди раскрывается океан, а в носу начинает щипать.       Дейв роняет на нее слезы, понимая, что больше такого никто и никогда не увидит. Даже он сам.       Он путается, но стягивает одной рукой с себя штаны вместе с бельем, и направляет ее ладонь в нужное место. В мыслях меркнут все феи с их страстными и ненатуральными оргазмами, красиво накрашенными глазками и длинными прозрачными юбками. Это даже не предвкушение - это абсолютная истина, в существовании которой сомневается такое количество людей по всему свету. Но мужчина готов отдать руку на отсечение за то, что это самое правдивое, оправданное из всех вещей, что только могут существовать.       Гаану хочется заматериться, но вместо этого вырывается какой-то не знакомый ему гортанный звук, а Эльза начинает движение. Ее лицо утеряло серьезность и обрело странное выражение, не поддающееся описанию. Никакой обреченности, брезгливости, или обязанности исполнить свой святой долг. Она ведь и не мученица, в самом деле. Прохладные пальцы скользили уверенно, массируя нужные точки. Живот скручивало каждый раз, когда она доходила до основания, а затем плавно вела к головке. Девушка откинула голову на подушку, и, одарив отца уставшим взглядом, прикрыла глаза, выравнивая дыхание.       - Я так завидую тебе, - прошептал он, склонив голову чуть набок. Она распахнула глаза, и замедлилась, растирая каплю смазки по головке. Дейв громко выдохнул, словно точно вернулся с пробежки. Мысли не задерживались в голове, была только оглушающая пульсация и бесконечный шум вокруг.       - Нечему завидовать, Дейв, - криво усмехнулась она, отчего стало не по себе, - я тебе не пример для подражания. Дай мне сдвинуться.       - Раз уж так получилось? - он возвращает ей ухмылку, но ему кажется, что выглядит он куда более жалко и беспомощно.        - Раз уж так получилось, - отрезает она, и сдвигается в сторону, стягивая скудные остатки одежды и теплые носки. В этих движениях нет грации, нет женственности (а она так нужна, разве?). Какая в этом нужда, если нет проблем с целеполаганием?       Дейв с легким недоумением вновь опускается на колени, пытаясь понять, почему так вышло. Перед ним не чистое непорочное создание; женщина, которая ни за что бы не пожелала заполучить его в свою постель для коллекции. Она бы даже не подумала об этом, возможно никогда бы не захотела его встретить. Чего вообще можно такого пожелать от человека, в которого смотришь как в зеркало, и не видишь ничего хорошего?       Эльза теперь, сощурившись, смотрела в стену. Она ждала падения приступа рефлексии, теребя угол смятого одеяла, который ей так удачно подвернулся. Так обычно смотрят на уходящие в горизонт поезда, но про нее вообще ничего нельзя было сказать точно. Она повернулась, как только уловила чужой ритм дыхания. Будто учуяла, среагировала на малейшие изменения в этом чертовом воздухе, который можно резать ножом. Она, наверное, именно для этого держит двери закрытыми целыми днями. А теперь будет еще и ночью.       Приспособится, как же. Как ночные животные в листве выглядывают хищников, а Безымянный тем временем притих, потому что это не самый удачный момент для того, чтобы меряться возможностями.       Грейв наклоняется, проведя кончиками пальцев по твердой плоти. Ее короткие волосы скрыли лицо тенью, но эффект ее оказался недолговечным: каштановая завеса приоткрыла острую скулу. Она красиво увернулась от ненужной ласки, поэтому мужчина мягко толкнул ее в грудь ладонью, опрокидывая на спину, как в замедленной съемке. Навис над ней, отрезая пути к отступлению, которых и так, считай, что не было.       Нужно бы прикрыть ей глаза ладонью, может, заставить что-то сказать, закричать, заплакать - что угодно. Дейв не в состоянии, он пытается прийти в себя после первого погружения, отладить ритм, подходящий хотя бы ему, но с каждым толчком он, кажется, чуть ближе к сраной тривиальной пропасти.       Пока она спала и правда было проще. И черт бы его побрал ее разбудить.       Эльза молча принимает оказанную честь, она не ревет и не мечется, но что-то глухое и объемное, кажется, растет в ее груди, давит на горло, отражается в черных зрачках. Гаан покрывает легкими поцелуями ее шею, касается неуклюжими руками маленькой груди, оставляет отметины на бедрах, но не находит отклика.       Она не врала тебе, когда говорила, что не может ничем помочь. Некоторые люди не врут просто потому что у них нет на то ни малейшей причины, старый ты ублюдок.       - Сделай что-нибудь, - обреченно произносит он, поглаживая ее по волосам, - милая, прошу тебя.       Эльза закусывает губу и опускает веки, ее дыхание сбито. Тяжелый день еще не закончился и морозная улица не маячит где-то на горизонте. Она протягивает руку и касается его щеки. Дейв пытается прислонить лицо к ней как можно теснее, щетина неприятно колет влажную, нежно пахнущую ладонь. Теперь все допустимо, если это его единственный шанс, если он это действительно заслужил.       - Ты мне противен, Дейв, - тихо говорит она, но ее слова тонут в неистовом реве Безымянного. Дейв на автомате успевает вытащить, с облегчением спуская ей на живот. Короткий возглас рассекает тишину, слышится словно сквозь стекло, и тухнет в густом кислороде, тянущемся, как мед. Мужчина пытается отдышаться, и вновь осознать, почему на этот раз жив, прогорев до основания. Под ним и перед ним его продолжение, - единственный верный путь вперед и к отступлению. Корявый, странный и очень сложный, лежащий через улочку холеного квартала, столь неприветливого ночью. Но о таких путях заранее не предупреждают, а пройти по нему в чужих ботинках, как в песне, не суждено. Эти сложности можно лишь воображать. Создатели не всемогущи, они контролируют чужих деяний, как и своих собственных.       Эльза вслед за отцом рассеянно натягивает одежду, и отворачивается на бок - лицом к двери. Спина ее резко вздымается от судорожного вздоха и опадает. Она заправляет волосы за ухо, и, не повернувшись, дрожащим голосом говорит:       - Ты… Можешь оставить это себе, если так хочется. Я знаю, что ты взял неподписанный лист.       Мужчина устало усмехается, растирая правое плечо. Удивление не тронуло его сердце. Толща холодной воды над головой лишь увеличилась, придавая скромное тело меланхолии. Теперь он мог дотянуться до нее и не бояться застыть. По крайней мере - сейчас.       А завтра может быть поздно.       - Потому что ничто другое ты бы просто не увидел.       Несколько мгновений отец рассматривает ее тонкий силуэт. Белые звездочки на серых штанах выглядят нелепо и врежутся в его память так же глубоко, как сдавленное отчаянное шипение после оглушающей разрядки. Для того, кто привык жить в страхе, он не исчезнет навсегда, при том наркоман ты или добропорядочный кретин - особой роли не играет. Каждому отдельно взятому Иисусу есть резон опасаться результатов своих деяний, в то время как деяния не ответны за страх в глазах своих отцов. Ненавидеть их за это не получится, если не склонен весь век обманывать себя.       Дейв опускается рядом с ней теперь полностью одетый, и прижимает к себе худощавое тело. Пряжка на джинсах упирается ей в позвонок, но ему не хочется отодвигаться или уходить. Он поглаживает ее руки, сжатые у лица, словно в молитве, собирает пальцами липкие слезы и целует ее в макушку. Пока не страшно. Пока желтая книжная страница трясется в пальцах.       - Он не Безымянный, Эльза. Это совершенно разные вещи.