Вечное лето

На ладонях, казалось, все еще мерцают серебряные искры — все, что осталось от тела Ренджи. Говорили, на самом деле хорошо, что он рассыпался, растворился в чистом летнем небе — значит, в тот момент в Мире Живых родился новый человек. Руконгайская кровь победила –душа Ренджи не отправилась странствовать по бесконечным мирам, но ушла на перерождение, подобно всем простым душам. — Он вернется, нии-сама, — в сотый раз повторяла Рукия. — Мы найдем его снова, мы заставим его вспомнить нас! Бьякуя не повернул головы, неотрывно глядя на свои руки. — Они же еще здесь? Ты их тоже видишь, Рукия? Пристали к ладоням, как лепестки вишен… Частички его души. — Вижу, нии-сама. Все вижу. Хотела бы видеть меньше — да не могу. … Это было самое ужасное время в ее жизни. Это было даже страшнее смерти Кайена, — собственная потеря против потери чужой. Бьякуя не спал и не ел, целыми днями сидел у окна, неподвижный и белый, разглядывая свои руки. Поцелуй, что он сорвал в последний миг с горьких от яда губ Ренджи, не причинил ему ощутимого вреда, но раненое сердце не выдерживало груза горя. — Сон Души может быть поврежден, если он будет продолжать в том же духе, — заключили медики из четвертого отряда. — Тогда Кучики Бьякуя умрет. …- Укитаке-сенсей, — Рукия не плачет, пытливо смотрит сухими глазами — и Джууширо становится страшно. — Укитаке-сенсей, зачем Ренджи это сделал? Он же мог просто рассказать все, что знает, остановить брата! И он остался бы жив тогда… Капитан качает головой. — Абараи волновала в тот момент не жизнь, а честь, Рукия. Он не мог признать при членах вассального клана, что в доме Кучики — отравитель. И он не мог позволить, чтобы подозрение пало на тебя. Жизнь наследника, твоя честь и честь семьи — вот что защищал Ренджи. Никогда об этом не забывай. А теперь иди, дитя, ты нужна Бьякуе. — Никто ему больше не нужен, учитель. — Ошибаешься. Я уверен, что именно ты сможешь ему помочь… Иди же. И не печалься, Ренджи уже родился снова — в Мире Живых. И еще... Рукия, хорошо, что ты привела наследника в тот коридор. Они успели попрощаться. — Нии-сама… Нии-сама, пожалуйста, пожалейте себя! Иначе Ренджи не к кому будет вернуться… Бьякуя смотрит прозрачными глазами — сквозь нее, сквозь клочок неба в переплете окна, сквозь жизнь. Рукии кажется, что она слышит, как рвется у него в груди нить за нитью, разрушается таинственный Сон, тонкая связь, что соединяет душу и тело. — Получается, все, что он сделал, было зря? Бьякуя не слышит. Мысленно он бродит с Ренджи по белым дорогам июльского Сейретея, где звенит, смеется, трепетно дышит их последнее лето. Вечное лето. «Именно ты сможешь ему помочь…» Ах, Укитаке-сенсей, знали бы вы, как скоро понадобился ваш непрошенный дар! Или… вы знали?» Маленький флакончик сам ложится в ладонь. «Простите, дорогой брат, но я должна забрать ее у вас — вашу память. Я заберу вашу нежность, вашу любовь, ваше сердце. Я заберу его — вашего Ренджи, чтобы ему было, куда возвращаться, когда закончится та, другая жизнь. А я не покину вас, мой дорогой. Я прослежу, чтобы вы не разминулись с ним на этом пути…» — Выпейте чаю, нии-сама. Жарко сегодня. Жарко. Томно. Июль. Бьякуя спит впервые за много дней — и ему ничего не снится.