Одна история любви

Если бы вы тогда посмотрели на Джареда Падалеки, вы бы никогда о нем ничего такого не подумали. То есть вы вообще не подумали о нем, даже если бы и посмотрели. Почему, спросите вы? Ну, это же так просто. Джаред очень-очень старался быть незаметным. Он не ходит с грязными волосами, не забывает про душ, не одевается вызывающе безвкусно. Пожалуй, он одевается, как и положено одеваться, если одежду покупает мама. И каждый, кто посмотрел бы на Джареда, если бы посмотрел, сразу бы понял – Джаред прилежный студент, хороший сын и милый молодой человек во всех отношениях. И уж совершенно точно, ничего такого о Джараде не подумал бы. А вот Джаред о себе думал именно так. Себя он определял емким словом – задрот. А как еще мог он о себе думать? Например, вчера в читальном зале библиотеки, куда он пошел только потому, что очень уж надо было, Джаред обратил внимание на симпатичную девушку за соседним столиком. И, прикрывшись фолиантом, чтоб точно не заметила, разглядывал ее из-под челки. Но она заметила. Улыбнулась ему, и встала, чтобы подойти. Вот как бы поступил на его месте «не задрот»? Улыбнулся в ответ, помахал рукой, приглашая присесть рядом, поболтал, а может и пригласил куда-нибудь. А что сделал Джаред? О, он сбежал, как только девчонка открыла рот, чтобы сказать ему что-то. Сбежал, так как сразу представил, как все вокруг шушукаются и показывают пальцем в их сторону. Краска стыда некрасивыми пятнами разукрасила его лицо, и он был уверен, что все, все без исключения увидели потные круги у него под мышками. Только в туалете, умыв лицо холодной водой, Джаред смог придти в себя. – Задрот! Как есть задрот! – прошипел Джаред своему отражению в зеркале. Отражение вернуло ему ненавидящий взгляд. На самом деле Джаред понимал, что страх его абсолютно беспочвенен, что он нафиг никому не сдался, чтоб о нем шушукались и тыкали пальцами, но и побороть этот иррациональный страх силы воли у него не хватало. Поэтому он сбегал, а, по возможности, избегал внимания окружающих к своей персоне. И, как следствие, еще больше ненавидел себя за свою слабость. А вот если бы вы посмотрели на Дженсена Эклза, а вы, несомненно, на него посмотрели бы, то увидели открытый взгляд огромных зеленых глаз и такую улыбку, которая сделала бы мир вокруг вас на пару тонов светлее. Дженсен был в центре всего и в центре везде. В центре фойе на перемене между занятиями, в центре столовой на обеде, в центре сквера за университетом в солнечный сентябрьский день. На него смотрели все, а он скользил по волнам людского внимания, как заправский серфингист. Смотрел на него и Джаред… смотрел, смотрел и улыбался. А когда Дженсен начинал смеяться, и его задорный смех эхом отскакивал от стен пустого коридора, Джареду хотелось выползти из своего укрытия и пойти навстречу, как на зов сирен. Подойти ближе и почувствовать: а как это – не бояться быть в центре. Он даже делал пару шагов навстречу, но потом страх ледяной глыбой наваливался на него, и он сбегал. – Трус! Трус и задрот, – говорил он себе в такие моменты, и глаза становились влажными от злости на самого себя. Случилось это внезапно. Просто, как снег на голову, на Джареда свалился Дженсен. А ведь ничего не предвещало беды. Сидел себе Джаред, как обычно, за самым дальним столиком в столовке, закрыв лицо капюшоном толстовки и отгородившись от мира учебником по философии, и вдруг: – Эй, у тебя здесь не занято? Может, подвинешься? – и, не дожидаясь ответа, на стол рядом с его подносом, опустился еще один. Потом еще один, и еще один. На третьем Джаред очнулся, но оторвать взгляд от появляющихся из ниоткуда подносов так и не смог. – Ээээ, – выдавил он, – не занято. – Вот и прекрасно, мы с тобой потусим, парень, а то заскучал совсем, – сказал Дженсен. Вы уже догадались, что это был именно он? А вот Джаред узнал его с первой секунды, да и как он мог его не узнать, но посмотреть на обладателя голоса он так и не решился. Дженсен плюхнулся на ближайший к Джареду стул и придвинулся к столу. Его плечо коснулось плеча Джареда, и Джаред почувствовал, что липкая удушливая краснота начинает проступать на его лице уродливыми пятнами. «Началось! Началось!» – паника подступала неумолимо. Боясь совсем опозориться, Джаред вскочил со стула, чтобы как всегда сбежать. Но не тут-то было. – А ну стоять! Ты это куда собрался? – рука Дженсена крепко поймала его за локоть. – Тут места на всех хватит, да и обед ты не доел! Удерживая своего пленника за локоть, Дженсен поднялся со стула, встал почти вплотную к Джареду и слегка потряс его. – Аууу! База, база – прием, вы меня слышите? – не дождавшись от застывшего по стойке смирно Джареда хоть какой-нибудь реакции, Дженсен потряс его еще раз. – Дженс, да оставь ты в покое убогого! – капризный женский голос резанул Джареда по ушам. – Пусть идет. Меньше народа – больше кислорода. – Заткнись, Сара, – рявкнул Дженсен, и, уже обращаясь к Джареду: Ну, отомри же наконец, как там тебя зовут? Джаред понимал, что надо ответить, но боялся, что голос его начнет противно дрожать, и все засмеются. Поэтому пауза затягивалась, напряжение начало явственно проступать в воздухе. Джаред еще раз попытался вырваться и сбежать, пока его позор не стал очевидным уже для всей столовой. Но Эклз держал крепко и отпускать не собирался. – Как. Тебя. Зовут? – медленно повторил Дженсен свой вопрос. Джаред напрягся и выдавил из себя: – Дж … Джа… ред. – Что? Как? Ред? – Джаред! – Джаред сам себя услышал со стороны и понял, что произнес свое имя сорванным писком. Черт! Черт! Черт! Вот сейчас Дженсен точно засмеется над ним, а следом за ним и вся столовая. Он зажмурился и приготовился услышать гогот сотни человек вокруг себя. Но к своему удивлению услышал только Дженсена: – Джаааред… Джаред, садись. Составь нам компанию. И Джаред сел. Вот так в жизни Джареда появился Дженсен. Что в этом удивительного, недоуменно пожмете плечами вы, в жизни каждого рано или поздно появляется свой Дженсен! И я с вами соглашусь сразу и безоговорочно. Так и должно быть, это правильно. Но Джаред так не считал. Он искренне не мог понять, чем же заслужил появление такого чуда рядом с собой. Поначалу Джаред думал, что это ненадолго. Что вот еще чуть-чуть, еще немного и Дженсену надоест звонить ему, врываться в его дом, принося с собой шум и смех. Надоест сидеть на кухне и болтать с Джаредовой мамой о рецептах и комнатных цветах. Да и как это все могло быть ему, Дженсену, интересно, недоумевал Джаред. Это же Дженсен! Время шло, а Дженсен никуда не девался. И Джаред к нему привык и обнаружил, что прятаться в тени Эклза настолько надежно и безопасно, что даже решился пару раз составить ему компанию в походе на вечеринки. Кто обратит на тебя внимание, если рядом так ярко, так ослепительно, хоть жмурься, светит Дженсен Эклз? Привык настолько, что иногда забывал в его присутствии о том, что надо контролировать каждый свой шаг, чтобы не показаться смешным. Как-то раз, после очередного ночного загула Дженсен приперся к нему домой в шесть утра с пиццей, колой и почти пьяный. – Подъем, соня-Джей! Так все проспишь и не узнаешь, не узнаааешь... – затянул Эклз, явно не представляя, что же Джаред «не узнает», если будет дальше дрыхнуть. – Не узнаешь, что мир прекрасен! – нашелся, наконец, он и принялся тормошить зарывшегося носом в подушки Джареда. Падалеки не спал. У него со временем развилось шестое чувство на Дженсена. Он предчувствовал появление Эклза минут за десять до того, как тот оказывался в зоне видимости. Не спал, но и шевелиться, и думать было лень. – Да пошел ты на хрен, Эклз, со своим прекрасным миром. Я смогу оценить его прелести и через два часа, как все нормальные люди! – пробурчал Джаред, пытаясь намотать на себя одеяло, которое Дженсен настырно с него стягивал. – Эээ, нет, сейчас... Вот прям сию секунду поднимайся и цени! – пытаясь говорить серьезно, но еле сдерживая смех, потребовал Дженсен. – Ну, Джей, ты же всю ночь дрых в отличие от меня. Дженсен плюхнулся на Джаредову кровать, на Джареда, все еще лежащего на животе, обдавая его запахом прохладного утра, виски и почему-то лимона. Холодными пальцами прокрался под Джаредову футболку, пробежался ими по ребрам, прижал всем своим весом к кровати, не давая пошевелиться, вырваться. Джаред беспомощно бултыхался под Эклзом, захлебываясь звонким и лучистым смехом, который выплескивался из него фонтаном, то вырываясь гулять по комнате, то сразу же утопая в подушках. – Ты хмурый, вредный Падалеко-ленивец! Жалко ему для друга в шесть утра проснуться! – Это я-то ленивец? Слушай, Дженс, а как ты вообще в моей комнате оказался? – Ну, миссис Падалеки меня очень любит, – проезжаясь холодным носом и горячим дыханием по уху Джареда, пошептал Дженсен. К этому времени Дженсен уже удобно оседлал бедра Джареда, завел его руки за спину и крепко прижал их к пояснице. Джаред ощутил себя спеленатым младенцем – не вырваться, не пошевелить руками, зато можно самозабвенно изгибаться всем телом. Что собственно он и делал. До тех пор, пока неожиданно не почувствовал, что совершенно свободен. Телу стало до неприятности легко и холодно. Эклз стоял около кровати, сложив руки на груди, и серьезно смотрел на Джареда, без малейшего намека на улыбку. Джаред разволновался, и причин для волнения было на его взгляд как минимум две. Первая – это его дурацкий смех, который долго слушать точно не захочет никто, а уж тем более Дженсен. Вторая же заключалась в том, что на всю эту шутливую возню его тело реагировало неожиданным, но однозначным образом. Он даже ни на секунду не хотел задумываться, что бы это значило. Короче, тело – реагировало. Член стоял колом, упираясь в матрас с таким упорством, словно задался целью проковырять в нем дырку. А вдруг Дженсен заметил, и ему это неприятно? Да и кому может быть приятно, когда на него встает у такого задрота, как Джаред? – Что? Что не так, Дженс? – Да все нормально, Джаред, все охренительно как нормально! – воскликнул Дженсен, резко развернулся и ткнул пальцем в стоящую на столике возле кровати пиццу. – Давай позавтракаем, твоя любимая, с колбасками. – Давай, – с облегчением согласился Джаред. «Не заметил, как же хорошо, что не заметил». Дженсен вернулся на кровать, уселся поудобнее и щелкнул пультом от телевизора. На экране замелькали утренние новости: биржевые сводки, крушение поезда, отлет диких уток на зимовку. Диктор в телевизоре тихо бубнил, пицца была еще теплой, пузырьки колы лезли в нос. Падалеки прижимался к теплому боку Дженсена и был счастлив. Впервые за долгое время. Совершенно, безоговорочно счастлив. «А когда же до Джареда наконец-то дошло, что это значит, когда стоит на парней?» – спросите вы. И вот что интересно, именно этим вопросом сам Джаред задался только годы спустя. Он даже поднял свои дневники за тот период времени и внимательно их перечитал. Нигде на просторах «Хроник жизни Джареда» упоминания о том, что «мамочка, я сегодня проснулся и понял, что голубой!», не встречалось. Был Дженсен. Дженсен и его улыбка, Дженсен и его смех, Дженсен и как он хмурится, и «Я люблю Дженсена». Как будто количество Дженсена вокруг него превысило критическую массу, и взрыв понимания – Люблю. И никакой рефлексии по этому поводу. То, что Дженсен парень, почему-то волновало Падалеки в последнюю очередь. Не, были кое-какие заморочки, но они касались в основном технической стороны вопроса. Впрочем, нашлась куча сайтов, на которых Падалеки ликвидировал свою безграмотность. Джаред был, а впрочем, и остался по сей день въедливым до мелочей. Если что-то его интересовало, то изучалось со всех сторон. Он, разумеется, не надеялся, что когда-нибудь применит полученные знания на практике, а уж тем более на Дженсене, но теорию проштудировал основательно. Даже съездил в самый дальний от его дома секс шоп и обзавелся сладко пахнущим силиконовым дилдо. Это была покупка века! Подбирался Падалеки к магазину постепенно. В первый день он минут двадцать прогуливался по улице, на которой находился магазин, стараясь не смотреть на витрину. На второй день, он все же дошел до входа и остановился, пытаясь заставить себя дышать. Ладони мерзко вспотели, и он так и не решился зайти. Третий день опять не принес Джареду успеха. Как только он собрался повернуть ручку входной двери, она отворилась сама, выпуская смеющихся девушек, и Джаред в очередной раз позорно ретировался, записав со свойственной ему мнительностью смех на свой счет. На четвертый день Джаред приехал к самому открытию магазина, разумно решив, что в такую рань совершенно точно он там будет один. Подойдя к злосчастной двери, он замер на пороге, привычно переминаясь с ноги на ногу. Наверное, он так и не решился бы зайти внутрь, но был подхвачен невидимой силой и буквально внесен в освещенное красным светом помещение. – Извини, парень, но я очень торопился, а ты загораживал вход, – пробасил за спиной Джареда голос. – Смотри, Валери, я привел нам первого покупателя! Джаред обернулся и увидел здорового мужика. Мужик был совершенно лысым, в кожаных штанах и куртке, которые ни в какую не хотели прикрывать огромный живот, и при всем при этом выглядел на удивление безобидно. А еще мужик звенел. Каждое его движение заставляло огромное количество железных цепочек украшающих его куртку, уши, нос и даже живот сталкиваться и звенеть. – Карлос! Рада, что ты наконец-то не опоздал, – раздался мелодичный голос из-за прилавка, заваленного кучей коробок с необыкновенным содержимым. Следом за голосом вынырнула и сама его обладательница. Скользнув взглядом по Джареду, она добавила: – И рада, что молодой человек все-таки решился к нам зайти. Ищите что-то конкретное? Вам помочь? Вроде простые вопросы, на которые каждый смог бы дать простые ответы, но только не Джаред. Язык намертво прилип к небу, в глазах потемнело от страха, от оглушающего чувства стыда нестерпимо захотелось провалиться сквозь землю. Джаред беспомощно огляделся по сторонам и наткнулся взглядом на звенящего великана. Человек-гора вдруг так по-детски улыбнулся, на его щеках появились смешные и такие неуместные ямочки, что страх как-то сам собой отступил. Отступил ровно на столько, что Джаред смог трясущейся рукой протянуть женщине за прилавком изрядно помятый листок в клеточку. – Так, что тут у нас? Ага, понятно, – спокойно сказала продавщица, зашуршала чем-то на стеллажах и выложила на и так загроможденный прилавок пять коробочек, с разным, но аналогичным содержимым. – Выбирайте, какой вам! Джаред, не глядя, ткнул в первую попавшуюся коробку, продавщица одобрительно хмыкнула и завернула покупки в пакет. Джаред вцепился в пакет мертвой хваткой и пулей вылетел из магазина. Только запершись у себя в комнате, Падалеки смог перевести дыхание. Поставив свою покупку на стол, он любовался этим чудом секс-индустрии, как дракон своим сокровищем, теперь-то его сексуальная жизнь заиграет новыми красками и станет намного разнообразнее. Это была победа! Впервые в жизни Джаред переступил через свой страх. Он гордился собой. У него все получилось, и это все ради Дженсена, или, если уж быть честным с самим собой, во имя Дженсена. «У него богатый внутренний мир!» – отвечала миссис Падалеки, если кто-то намекал ей, что ее сын нелюдим и малость странноват. Да уж, внутренний мир у Джареда Падалеки был и вправду шикарен! Тот самый мир, который он придумывал себе сам. А что для этого было надо? Да совсем не много – утренняя пробежка в парке, когда солнце только начинает окрашивать своими лучами деревья, наушники от плеера в ушах, любимая музыка – и они с Дженсеном уже космические пираты, ловкие лесные разбойники или охотники за монстрами. А еще были эротические фантазии, и в них тоже был Дженсен. Не поймите меня не правильно, Джаред не был сексуально озабоченным, но иногда его накрывало. Хотелось почувствовать руки Дженсена на себе, огладить это совершенство взглядом, руками, дотянуться до чуда. Почувствовать себя любимым. В реальном мире он ни на что такое не претендовал, но накрывало до звона в ушах, как хотелось. Особенно, когда Дженсен долго не появлялся. А он мог не появляться на горизонте Джарада неделями. Джаред сам никогда не звонил Дженсену, было как-то неудобно его беспокоить. Не появляется, значит так надо, значит он занят. А когда тот все-таки заваливался к нему домой с пивом, с новыми играми для приставки или просто так, без ничего, хлопал Джареда по плечу, прижимал к себе тесно-тесно, всего лишь на несколько несчастных секунд, Джаред ни о чем его не спрашивал – да и к чему? Вот он, рядом. Теплый, близкий, живой. Но после той Рождественской вечеринки, на которую Дженсен уговорил его пойти, фантазии Джареда заменили вполне конкретные воспоминания. Как только они переступили порог раскрашенного огоньками холла, Эклз сразу забыл о нем. Воронка из смеха, громкой музыки, приятельских похлопываний по плечу моментально затянула в себя Дженсена и захлопнулась, оставив Джареда стоять никем не замеченным. Джаред вроде и был там, но в то же время он был на своей отдельной вечеринке. Сидел в темном углу, вжавшись в кресло, и наблюдал за танцующим Эклзом. Все было как всегда, все как обычно. И совсем не скучно было. Джаред даже не сильно напрягся в своем углу, когда увидел, как к Дженсену прильнул светловолосый парень. Дженсен – это же центр! Он – царь горы, и он никогда никому не позволял делить с собой вершину, всегда, с удивляющей Джареда брезгливостью, стряхивал с себя излишне прилипчивое внимание, навязчивые прикосновения, игнорируя слюнявые восторги. И только Джаред, по известным одному Эклзу причинам, допускался внутрь, за внешний круг обороны. Блондинчик терся об Дженсена всем своим телом, призывно улыбался пухлыми сексуальными губами, заглядывал в глаза. Дженсена вело, он прижимался бедрами к аппетитной подтянутой попке блондина, втанцовываясь в нее, позволяя парню делать то, что вряд ли бы позволил, будь он хоть немного трезвее. Джаред никогда раньше не ревновал Дженсена ни к одной из его девушек. Ни к мерзкой Саре, ни к не менее противной Джудит, ни к одной из тех, кто калейдоскопом менялись на фоне Дженсена. Падалеки видел, что Дженсену все происходящее приятно, что он расслабляется в лучах внимания и желания, исходящих от совершенно постороннего, пусть и очень красивого парня. И Джареда буквально затрясло от неописуемого желания подойти, отшвырнуть этого наглого прилипчивого блондина, расквасить его пухлые блядские губы в кровь. Что бы больше никогда, никогда! он не смел тянутся ими к губам Дженсена, и чтобы Дженсен не улыбался ему в ответ и не целовал. Не целовал, пошло-показушно засасывая нижнюю губу блондинчика, чтобы не скользил по этим мерзким губам языком, обводя их контур. В кровь, в мясо, чтобы вообще ничего не осталось на этом наглом смазливом лице – ни губ, ни похотливых глаз, ничего! Пытаясь совладать с собой, Джаред прикрыл глаза, а когда их открыл, никого уже не было. То есть были люди, серая безликая масса, был грохот музыки, пьяные вопли, но вот Дженсена не было. Не было и блондина. Джаред подскочил, его понесло. Он не понимал куда, ноги шли сами собой. Шестое чувство вело его. Вело к лестнице, тянуло на второй этаж, заставляло передвигать ноги по коридору, толкало прямо к цели. К Дженсену. Сердце стало огромным, оно грохотало, гремело, глушило все мысли, страхи, фобии, оставляя ничем не прикрытые животные инстинкты – найти, схватить, разорвать. Дверь на право – распахнуть. Нет, не он! Дальше, дальше по бесконечному коридору. Налево – туалет. Здесь слащавые, противные стоны, и нет, здесь нет Дженсена. Хлопнуть дверью нарочито громко, чтоб досадить, обломать. Распахнуть очередную дверь и замереть на пороге, привыкая к полумраку комнаты. Увиденная Падалеки картина, вспышками, кадрами, не связанными друг с другом, впечаталась в его сознание намертво. Напряженный обнаженный торс Эклза вполоборота, зажмуренные от удовольствия глаза, влажные приоткрытые губы. Движения вперед-назад, мерные, плавные, вдумчивые. На кровати скулящий блондинчик со спущенными почти до колен штанами, крутящий голым задом, остервенело дрочащий себе – ему надо больше, быстрее, резче. Дженсен не торопится, он не дает, он берет. Не открывая глаз, Эклз перехватывает руки партнера, удерживая их за кисти, дергает на себя, задавая удобный для себя темп. Тот изгибается под немыслимым углом, трется щекой по покрывалу, сбивая его в гармошку. Его член, лишенный внимания, упруго раскачивается, мокро шлепая по животу на каждом мучительно медленном толчке Дженсена. Джаред раздвоился. Один он понимал, что стоять и смотреть, как Дженсен занимается сексом, неприлично, происходящее совершенно не должно его касаться. Он не имеет права здесь находиться, смотреть, возбуждаться. Второй он жаждал ворваться в комнату, смахнуть белобрысого с кровати. Ему хотелось большего, хотелось туда, на место блондинчика. Это он должен стоять сейчас на коленях перед Дженсеном, это он должен стонать его имя, он, он…Это же его Дженсен! Падалеки застыл в дверном проеме, не в силах ни отвести взгляд, ни пошевелиться, чувствуя, что не может принять решение, сделать выбор. Рука сама по себе потянулась к ширинке, прижимая ломящий от напряжения член в тщетной попытке уменьшить возбуждение. Дженсен открыл глаза, и его расфокусированный взгляд встретился с жадным взглядом Джареда. Секунда, другая, всплеск узнавания, понимания. Дженсен сбивается с выбранного темпа, хватает блондина за бедра, вжимается пальцами в его ягодицы и резко, жестко, зло насаживает его, вбивается в него и смотрит, смотрит в глаза Джареда, затягивая в зеленый омут. Не выплыть. Рука Джареда сжимается на закрытом плотной джинсой члене. Ему мало, болезненно мало, но в такт с Дженсеном – тереть, сжимать и тонуть, тонуть в этих невозможных зеленых глазищах. Первым сдался блондинчик, с протяжным криком изливаясь себе в руку. Эклз, не сбавляя темпа, не замечая попыток того соскочить, продолжал его трахать. Судорога удовольствия исказила лицо Дженсена, зрачки расширились, он вонзился в упругий подмахивающий зад, зазвучал натянутой струной, с бешеным отчаяньем и упорством не отпуская взгляд Джареда. Хаотично задвигал бедрами, почти не выходя из благодарно принимающей его задницы, мелкими толчками вдавливаясь все глубже и глубже, выжимая себя до последней капли, чтоб через бесконечно долгое время без сил навалиться всем своим весом на сползающего с его члена парня. Джаред кончил с болезненным стоном, липко, мокро, до звездочек перед глазами, до стыдных слез на щеках, до дрожи в ногах. И если бы не косяк двери, в который Джаред вцепился с такой силой, что почти оторвал его, он точно бы упал. Когда Падалеки пришел в себя и смог воспринимать окружающий мир, Дженсен уже стянул с себя презерватив и завязывал его узлом. Джаред наблюдал за его движениями почти не дыша, запоздало опасаясь привлечь к себе внимание. Дженсен звонко шлепнул распластавшегося на кровати партнера по ягодицам, и, повернув голову, пристально посмотрел на Джареда. – Понравилось? – спросил он. – Тебе так нравится? Презрительно изогнутая бровь, кривящиеся в усмешке губы. Джаред знал, что это значит. Он теперь тоже вне круга. Он выкинут за пределы, теперь от него закрываются, его встречают в бронежилете и со снятым с предохранителя пистолетом. – Еще как, Дженс, ты охуенный! – ответил блондинчик, не шевелясь и не поднимая головы. И Джаред побежал. Не разбирая дороги, не останавливаясь, вниз по лестнице, на улицу, домой. В свою комнату, в душ, чтобы смыть с себя весь этот мерзкий вечер, липкую сперму, вонючий пот, уничижающий взгляд. Тер себя губкой до скрипа, намыливал, смывал, намыливал, смывал. Горячая вода давно кончилась, а Джаред все еще стоял под душем, ловя холодные капли ртом. Когда зубы начали стучать друг об друга, Джаред выполз из душа и завалился в спасительную теплоту постели. Зажал уши подушками и всю ночь, всю гребаную бесконечную ночь, вспоминал произошедшее: вспышками, кадрами, не связанными друг с другом. И ненавидел себя с каждой минутой все больше и больше. – Задрот, какой же все-таки задрот, – шептал он в темноту. – Жалкий, никчемный задрот! Ненавижууу… Дженсен звонил ему весь следующий день, и следующий – Джаред с ужасом смотрел на телефон и не мог заставить себя взять трубку. Он точно знал все, что может ему сказать Дженсен, и совершенно точно не хотел это слышать. Дженсен даже приходил к нему домой, но Джаред так и не впустил его в комнату. Постепенно звонки стали реже, а затем вообще прекратились. Падалеки ощущал себя наследником домика у моря, который, придя к нотариусу, обнаружил, что до мечты остался лишь один шаг. Надо всего ничего – заполнить огромную кипу документов без единой помарки и ошибки. Инструкции не прилагаются, переписать нельзя. И вот он сидит над этой кипой и боится даже галочку в анкете поставить, вдруг не правильно, а в итоге мнет бумаги локтями. Вот так, глупо, по-дурацки уплыла его мечта. Только это был не какой-то несчастный домик у моря, а Дженсен. Потерять Дженсена, сделав что-то не так, – самый страшный кошмар в жизни Джареда Падалеки – сбылся. Просто так, на ровном месте ничегонеделания. Дженсен ушел, оставив после себя пустоту. Джаред даже ради эксперимента пробовал кричать, и да, действительно, внутри отзывалось эхо. Пустота была настолько абсолютной, что в ней ничего не могло прижиться. Ни страхи, ни сомнения, ни тревоги – ничего. Джаред поначалу напрягался от этого не свойственного ему состояния, а потом сжился с ним. Это же так хорошо, когда абсолютно все пофиг. Пофиг, что о тебе думает владелец газетного киоска, пофиг, как на тебя посмотрел утренний прохожий в парке, выгуливающий собачку. А также – на собачку, тучи, дождик, весну. Нет, Джаред не перестал быть сам себе противен, но ему стало совершенно все равно, противен ли он окружающим. Перед его внутренним взором всегда стоял презрительный взгляд Дженсена, а этого было вполне достаточно, чтобы самооценка не поднималась выше плинтуса. А дальше начало происходить что-то вообще для Джареда непонятное. На пустоту стали слетаться люди. Складывалось такое впечатление, что, увидев свободное место, они настойчиво пытались его занять. Джаред пытался отогнать их, как назойливых мух. Это его персональная пустота – прочь с грязными лапами, прочь с любопытными хоботками, прочь с жадными ртами. Джаред рассказывал на его взгляд совершенно не смешные шутки, а люди смеялись. Джаред громко рыгал, а люди делали вид, что не замечают, или начинали рыгать тоже, за компанию. Джаред устроил истерику в столовой из-за плохо прожаренного бифштекса, и ему его безропотно заменили. О, да! Любуйся, мир, какой я, Джаред Падалеки, задрот. И мир им любовался. Единственное, чего избегал новый Падалеки, так это встреч с Дженсеном Эклзом. Пресловутое шестое чувство никуда не делось, он, как и раньше, предвидел его появление на просторах университета, только теперь была одна особенность. Больше Джаред не замирал в ожидании, а моментально сбегал. Солнце грело совсем по-летнему, когда в жизни Джареда Падалеки случилось сразу три «важных» события: мама купила ему новую рубашку, вернули из ремонта машину и ему исполнился 21 год. Отмечал он его в компании новых знакомых, тех, которых притянуло к нему в последнее время. Женевьев, Чад, Майкл и еще один очень смешной парень, имя которого Джаред никак не мог запомнить. Джаред и не вспомнил бы о своем дне рождения, но у него была мама, которая никогда не забывала о таких важных датах. И миссис Падалеки собралась отметить это событие со свойственным ей размахом: барбекю на заднем дворе, дядюшки и тетушки, соседи и та самая симпатичная девушка, которая переехала в дом напротив. Чтобы не допустить своего участия в этой феерии материнской любви, Джаредом срочно был составлен план «Б», благодаря которому он и оказался, там где оказался. В баре было душно и накурено, Джаред тянул холодное пиво из очередной кружки и старательно делал вид, что ему интересно слушать разглагольствования Чада и приятны прикосновения Женевьев, руку которой постоянно приходилось убирать со своего колена. – И вот представляешь, Джей, я к ней подхожу и говорю, что красивее девушки еще не встречал. А она мне: «Вы, молодой человек, не оригинальны!» Не, ты представляешь, на «вы» меня. А у нее третий размер груди, мой любимый. Вот что мне теперь делать, чувак? – Не знаю, – откликнулся Джаред, и он был совершенно честен. Даже если бы его волновали душевные переживания Чада, он действительно не знал, что делать. Чад говорил, Женевьев прижималась, Майкл со смешным парнем играли на бильярде, пиво вливалось – день рождения удался на славу. – Слушай, Джей, а что это мы все по пиву, от него только ссать хочется, давай покрепче чего-нибудь закажем? – внезапно предложил Чад. – Давай, – пожав плечами, ответил Джаред, – а чего? – Так, сейчас разберемся, – Чад подтянул к себе меню и начал внимательно его разглядывать, как будто там было из чего выбирать. Потом взмахнул рукой и картинно защелкал пальцами. – Официант! Виски! Джаред никогда раньше так не напивался. Виски оказался неплохим анестетиком, по крайней мере, разливаясь по венам, он заполнял собой пустоту, согревал и добавлял миру цвет. Не то что бы полностью раскрашивал, но Джаред вдруг почувствовал, что рука у Женевьев теплая, увидел, что Чад потешно так щурится. И вообще они неплохие ребята. И посетители в баре тоже неплохие, и даже лица у них разные. Виски – тепло, блаженно, спокойно. – Давай еще по одной, Чад, – предложил Джаред. – Эй, чувак, тормози, – отозвался Чад, прикрывая свой стакан ладонью. – У тебя разве нет планов на вечер? – Чад подмигнул и качнул головой, указывая на Женевьев. – У меня-то они точно есть! – Это какие? – Как это, какие? Я же тебе тут половину вечера распинаюсь о красотке, ее, кстати, София зовут! – Так она же тебя послала? – Джаред точно помнил, что именно этим Чад и закончил свое печальное повествование. – Да «ха» сто раз, на ее «послала»! Подумаешь, послала! Она просто не знает, как сильно я ее люблю. – Чад явно оседлал своего любимого конька, и теперь его было не остановить. Слова о том, какие горы он готов свернуть во имя великой любви, лились из него нескончаемым потоком. А в голове Джареда крутилась одна фраза, заела, как испорченная пластика: «Она просто не знает, как сильно ее люблю. Она не знает, как сильно... Она не знает... Он не знает... Дженсен не знает!» Все тело, все мысли – все в Джареде немедленно потребовало действия. Надо, просто жизненно необходимо, чтобы Дженсен узнал. А потом хоть трава не расти. Потом уже не важно. Пусть презрительный взгляд, пусть смех в лицо, пусть! Главное рассказать ему, как сильно Джаред его любит, как он все испортил, какой он никчемный, как сильно он себя ненавидит. Стряхнув с себя льнущую к нему Женевьев, Джаред встал из-за стола. – Ей, приятель, ты куда? – окликнул его Чад. – Джей, постой, – подала голос молчавшая весь вечер Женевьев. – Ребят, я сейчас. Мне тут надо, – Джаред неопределенно махнул рукой, и, не вдаваясь в дальнейшие объяснения, нетвердой походкой направился к выходу. Что Джаред и умел делать в совершенстве – так это придумывать что и как будет. В своем воображении он по ролям представлял, как он придет к Дженсену, как тот откроет дверь. Он скажет ему: – Привет! Я люблю тебя! Дженсен, такой, ответит: – Привет! Я тоже тебя люблю! И они обнимутся. А может он скажет: – Слушай, Джей, а не пошел бы ты со своей любовью! И что делать тогда? А, вот тоже вариант. Приходит, значит, Джаред, а ему никто не открывает. Он сидит, такой, на пороге и мерзнет от дующего за шиворот июньского ветра. Почему мерзнет? Ну так надо… вроде как. Мерзнуть в таких ситуациях. На самом деле Джаред точно знал, что придти-то он придет, но как всегда ничего из себя, кроме неразборчивого мычания, выдавить не сможет. Он не умел говорить о своих чувствах, да он вообще не умел что-то и кому-то говорить. Так говорить, чтобы услышали и выслушали. Эклз жил один в квартире в центре города. Джаред раньше никогда у него не был, хотя Дженсен приглашал его к себе и не раз. Теперь, нажимая на кнопку звонка домофона, Падалеки разглядывал старинный фасад здания и недоумевал, а почему он ни разу не принял приглашение? – Да? – сонный голос. Черт, родной сонный голос. Как будто в вакуум выкинули. От одного только «Да». – Это я, – Падалеки сам обалдел от всей тупости своего ответа: «Господи, ну вот что я несу? Какое «это я» в два часа ночи?» Он уже собрался пояснить, кто это собственно «я», как домофон запищал и дверь открылась. Дженсен ждал его на пороге, щурясь от яркого света, такой домашний-босоногий, в джинсах и в одетой задом наперед футболке. – Это я, – опять повторил Джаред. – Я вижу, что это ты, – Дженсен потер кончик носа, и, отступая в квартиру, добавил: – Проходи и дверь за собой захлопни. Когда Джаред прошел в комнату, Дженсен сидел с ногами на диване, кутая голые пятки в плед, и смотрел в темный экран телевизора, как будто там показывали самые интересные на свете вещи. Джаред завис, он смотрел и не мог наглядеться. Вот венки на руках, вот пальцы отбивают ритм по колену, а вот Дженсен потер ухо об плечо. Дженсен. Вот он поднял руку, чтобы привычным и таким знакомым Джареду жестом провести ею по волосам, и футболка натянулась на его груди. Ой, надо ведь сказать ему: – Дженс, у тебя футболка задом наперед одета! Джаред нафантазировал себе наверное сотню вариантов развития событий, но вот такого он не представлял. Дженсен засмеялся, да что там засмеялся! Он заржал, громко, гулко. Он складывался буквально пополам от смеха, утыкался лицом в колени, закрывал его руками, вытирая тыльной стороной ладони выступающие на глазах слезы. – Бля, Падалеки! Это все, зачем ты пришел? – сквозь смех сказал Дженсен. Вдруг так же внезапно как и начался, смех оборвался. Вот так, на одной ноте. Дженсен встал с дивана, подошел вплотную к Джареду и, обхватив руками за шею, притянул его голову к себе так, что они болезненно ударились лбами. – Вот зачем? Объясни мне, зачем? Это какая-то неизвестная мне форма извращения? Разновидность садизма? Сначала выкинуть из своей жизни, не дав мне даже шанса, потом полгода игнорировать, и вдруг, бац, посреди ночи – футболка неправильно одета... – зло шептал Дженсен. Джаред стоял, ощущая тепло лба Дженсена, его дыхание, и чувствовал, как привычная паника, вроде бы надежно придавленная виски, начинает медленно поднимать голову. Сейчас он ни за какие богатства мира не смог бы вспомнить, а уж тем более сказать, зачем он действительно пришел. – Ооо, нет. Только не опять. Только не снова эта игра в молчанку, – Эклз ощутимо потряс его. – Падалеки, посмотри на меня и скажи! Джаред до этой секунды и не замечал, что стоит зажмурившись. Он открыл глаза и увидел перед собой лицо Дженсена. Оно было так близко, что можно было рассмотреть веснушки, которые вольготно расположились на переносице, скулах и устремлялись бесконечной вереницей к ушам. Джаред напряг зрение и сосредоточился на этих коричневых пятнышках, пытаясь удержать на месте свое пьяное сознание. Такие разные, смешные веснушки и наверняка сладкие. Джаред положил руки на плечи Дженсена, высунул язык и лизнул самую большую, самую наглую веснушку, и она действительно оказалась сладкой! – Сладкая, – счастливо промычал он и потянулся к следующей. –Ай! – взвизгнул Дженсен. – Ты что делаешь? Немедленно прекрати! Он уже не тянул Джареда на себя, а, упираясь ему в грудь руками, старательно отпихивал, пытаясь увернуться от жадного языка. Но Джаред упускать свою добычу не собирался. – И эта сладкая, – радостно провозгласил он, когда сумел-таки добраться до веснушки около Дженсенова уха. – Дженс, ты весь сладкий, ты как большая конфета! – Как чупа-чупс, что ли? – Ага, как большой такой чупа-чупс! – Джаред заграбастал переставшего сопротивляться Дженсена себе в объятья, и, уткнувшись ему в шею и вдохнул его. В комнате воцарилась тишина. Не напряженная, не искрящаяся молниями в ожидании грозы, а просто ти-ши-на. А в центре нее два человека. Вот так на одном вдохе, боясь выдохнуть, боясь отпустить. Вдруг он ускользнет, потеряется в темноте. Нет, Джаред его поймал, и теперь он его. Вот так зарываться носом в светлые волосы, вот так ощущать губы Дженсена, его язык, который гладит настойчиво, ласково-настойчиво, настойчиво-ласково. Забраться руками под футболку, ладони прижать крепче, чтобы ощущать как можно больше кожи под ними. Опуститься на колени и шептать куда-то в его живот, расстегивая нетерпеливыми пальцами пуговицу джинсов: – Я не помню, зачем пришел, правда не помню, но мне надо, очень надо. Пусти, дай мне! Выпустить на волю подрагивающий от нетерпения его член. Провести языком широко по сухой головке, слизывая капельку с вершины, размазывая ее по шелковой поверхности. Покрыть поцелуями ствол до самого основания, уткнуться носом в живот, спуститься чуть ниже, лизнуть моментально подобравшиеся яички. Взять в рот сразу целиком, глубоко, и никакого привкуса силикона и никакой прохлады на губах, как от дилдо, с которым Джаред позволял себе так играть. Ни каких фантазий – живой, теплый, Дженсен. Расслабиться, разрешить брать себя, позволить направлять себя рукам, больно дергая за волосы, ловить каждый еле слышный стон, доносящийся сверху, пропускать его через себя, чтобы задрожала в предвкушении зажатая в тисках одежды собственная возбужденная плоть. Джаред не может понять, что не так. Его отстраняют, тянут зачем-то наверх, куда-то толкают, ведут. Инстинкт самосохранения запульсировал во всем теле, заставляя сопротивляться. Если сейчас его оттолкнут, то все – он погибнет в огромном чужом мире. Он заметался, заскулил как щенок, потерявший хозяина – нет, нет, верните назад, на колени. – Тихо, – говорит Дженсен и прижимает палец к губам Джареда. Джаред вздыхает, успокаиваясь, палец – это тоже хорошо. Его можно поймать губами, засосать в рот, кружить по нему языком, прикусить, не давая убрать. Джаред позволяет себя раздеть, опустить на кровать. Дженсен наваливается сверху, придавливает член Джареда своим животом. Живот плоский, об него можно тереться, увлажняя собственной смазкой. Рука Дженсена опускается ниже, задерживается на мошонке Джареда, слегка сжимается и дальше вниз, лаская промежность, и замирает, слегка надавливая пальцами на вход. Джаред подается навстречу всем телом, нельзя допустить, чтобы Дженсен остановился. Это важно, очень важно, чтобы не останавливался. Это линия слома, это грань разделяющая жизнь на до и после. И каким будет это после зависит от того, остановится Дженсен или нет. Еще сильнее навстречу, и палец проник в Джареда всего на одну фалангу, затягивая за собой кожу. Неудобно, неприятно, но так и бывает, он читал. Дженсен отстраняется, выдергивая палец и придавливая Джареда другой рукой к кровати. Нависает, слегка раскачиваясь, его бедра сами подаются вперед, член тычется в промежность Джареда, слепо, наощупь ища вход. Джаред подтягивает ноги к груди, широко разводя их в стороны, выставляя себя, и повторяет как заклинание: – Дженс, мне надо, очень надо. Возьми, дай! – Сейчас, потерпи, сейчас, – шепчет Дженсен. Джаред лежит, прикрыв глаза, он ждет – все будет, Дженсен обещал. Прислушивается к своим ощущениям: холодное, скользкое между ягодиц, плотное кольцо губ на члене. Возбужденная плоть стала как будто бесконечной, ее ласкают словно с двух сторон. Пальцы Дженсена давят изнутри, толкают набухший член вверх, в жадно принимающий рот. Рот Дженсена – это не рот вовсе, это вакуумная труба, в нее затягивает всего, без остатка. Пальцы судорожно цепляются за простыню в безуспешной попытке удержать. Тело не слушается, оно живет своей жизнью, теряется в ощущениях. И не понятно, куда ему надо больше: то ли глубже вниз, что бы насадиться на пальцы, сжаться вокруг них, проехаться ими по простате, чтобы тело пронзили тысячи иголок удовольствия, то ли выше вверх, в сверхъестественную горячую мягкость, в невероятную влажность рта, в упруго обхватывающее ствол горло, чтобы замереть на самой высокой точке, пока тело выламывает в невозможно сладкой судороге. Но поза не позволяет ни того, ни другого, только принимать то, что дает Дженсен. Джаред разводит ноги руками все шире и шире, раскрывая себя до предела и выстанывая заветное: – Пожалуста, Дженсен, пожалуйста… Внезапно все прерывается. Джаред чувствует себя обманутым. До вершины оставался всего лишь шаг, всего лишь еще один подъем вверх, и его скинуло бы оттуда в бесконечно долгий полет. Дженсен отстраняется. Опять. Блядь. Отстраняется. Сууука! Раздражение прорывается изнутри. – Да трахни ты меня, наконец, выеби! – кричит Джаред, тело выворачивает, знобит, мурашки по коже. Дженсен подхватывает его ноги под колени, дергает на себя и входит одним плавным движением. Джаред захлебывается собственным криком. Его окатывает первой волной оргазма, его мозг кончает только от осознания того факта, что Дженсен в нем. Они теперь одно целое. Дженсен задает ритм, Джаред его подхватывает. Не может быть неправильных движений. Ничего в этом нет нового, все придумано задолго до них. Это древний магический ритуал. Джаред скользит руками по влажной напряженной спине Дженсена. Да, точно, они исполняют танец поклонения богам. И с каждым движением, они становятся все меньше и меньше, сжимаются до точки, до бесконечно малой песчинки. Взрыв разносит их на миллиарды частиц, сминает границы реальности, заставляя ее принять в себя новый мир. Мир, где тишина и два человека в центре ее. Вот такой он был, первый раз Джареда. Нет, правильнее сказать, вот такие они – первые разы. До появления в его жизни Дженсена Джаред предпочитал наблюдать за этой самой жизнью со стороны. Первых разов с Дженсеном было у него намного больше, чем я могу вам рассказать. Джаред помнит их все. Он до сих пор коллекционирует их, любовно складывая каждый «раз» в свой специальный кармашек. Они не все одинаковы по размеру, красоте и блеску, есть даже тяжелые, страшные, их бы выкинуть, но нельзя – это же тоже первые разы. А есть мелкие, совсем невесомые, но от этого не менее прекрасные. Вот смотрите, это – первая поездка на ярмарку, и первая пробежка под дождиком, который застал их на обратном пути. Вся компания Дженсена спряталась на остановке от острых холодных капель, а Джаред ни в какую не хотел залезать в эту человеческую тесноту. Дженсен тогда вынырнул из середины, потянул его за руку, чтоб затащить в укрытие, но Джаред упирался всем, чем только мог. Дженсен перестал его тянуть, задорно улыбнулся и сказал: – Побежали, Джей, до следующей! И они побежали. Потом сидели на этой самой остановке вдвоем под одной курткой, которой Дженсен щедро поделился, и жались друг к другу. С одного бока горячо-горячо, а с другого совсем холодно. Капли с намокших волос скатывались за шиворот, а у Дженсена челка прилипла ко лбу, и он угрюмо шмыгал носом. И ворчал на Джареда, на дождик, и на то, что автобуса так долго нет. Но есть еще один первый раз, про который надо рассказать обязательно. Он самый большой и самый важный в коллекции. Просыпался Джаред медленно. Открыв глаза, он сразу же в ужасе их закрыл. Он был не у себя дома, а с ним этого никогда раньше не случалось. Валяться дальше, зажмурившись, и притворяться, что спишь, было бессмысленно. Джаред с опаской приоткрыл сначала одни глаз, потом второй и оглядел комнату. Первое, что он понял, и что более или менее успокоило его, это то, что в комнате он один. Второе – он вспомнил, что это спальня Дженсена. И это, несомненно, усилило его волнение. Джаред сел на кровати и с тревожным любопытством оглядел комнату. Она была уютной и такой вот Дженсеновской. На тумбочке стояли фотографии, Джаред взял одну из них в руки. – Это мама и папа на отдыхе, – раздался голос Дженсена. Джаред обернулся и увидел его, такого же как вчера, только футболка одета правильно. Джаред почувствовал, что краснеет, а ведь думал, что ему совсем на все похрену. А вот нет же. Стоило Дженсену снова появиться в его жизни, как все инстинкты, все выработанные годами рефлексы закричали ему о том, что он опять все сделает неправильно, потому что как правильно он не знает. Поэтому надо срочно бежать, прятаться, пока его не высмеяли. Особенно остро это ощущалось теперь, когда действие виски совсем прошло. Какой кошмар, что он вчера вытворял! Он уже собрался, оттолкнув Дженсена с дороги, броситься бегом к себе домой, чтобы как можно быстрее оказаться в спасительных стенах своей комнаты, как перед его глазами предстал мир без Дженсена. Тот самый мир, в котором он жил целых полгода – черно-белый, люди-манекены, еда без вкуса, разговоры без смысла. «Ну уж нет, господин нотариус, давайте свои документы на домик у моря! Я буду их заполнять, каждую графу, каждую строчку, а правильно или нет, это вы уж потом разберетесь, когда заполню и поставлю на последней бумажке жирную точку. Их вон как много, на всю жизнь хватит», – мысли неслись в голове Джареда с бешеной скоростью, а он сам сидел на месте и никуда не бежал. В первый раз. Джаред медленно поставил это фото на место, и спросил, завершая одну историю любви и начиная совсем другую: – Расскажешь мне о них? Эпилог, или что-то похожее Если бы вы сейчас посмотрели на Джареда Падалеки, вы бы никогда о нем ничего такого не подумали. Джаред приятный молодой мужчина, он высокий, серьезный и, наверняка, очень умный. Нет, он не на первом плане, он до сих пор старается особо не выделяться, и, возможно, вы бы прошли мимо, даже не заметив, а, возможно, сбились бы с шага, засмотревшись. Впрочем, Джаред и сам о себе давно уже так не думает. Правда, он до сих пор не очень хорошо себя чувствует при разговоре с незнакомыми людьми, но совершенно точно он не избегает этого. А еще у него есть Дженсен Эклз, а это все равно, что иметь в собственности «американские» горки – не угадаешь, когда взлет, а когда падение. А вот если бы вы посмотрели на Дженсена Эклза, а вы, несомненно, на него посмотрели бы, то увидели открытый взгляд огромных зеленых глаз и такую улыбку, которая сделала бы мир вокруг вас на пару тонов светлее. Дженсен остался в центре всего и в центре везде. На него смотрят все, а он продолжает скользить по волнам людского внимания, как заправский серфингист. Смотрит на него и Джаред… но не просто смотрит, а подходит, обнимает его за плечи, оглаживает спину, притягивает к себе. Чтобы ни у кого, ни у кого на целой планете Земля не осталось даже и тени сомнения, что место рядом с Дженсеном занято. И тогда Дженсен поворачивается к нему лицом, упирается лбом в шею, прикрывает глаза и благодарно вздыхает. Океан – это хорошо, но только тогда, когда совершенно точно знаешь, что в нем есть твой собственный остров.