When Things Come Alive

Предпосылка возникла, когда они уже прижились во Флориде, хотя еще и не решились переехать: на тот момент они месяц как совместно снимали дом, но оставались «приятелями» и продолжали спать порознь. Уилл только вернулся из душа и, готовясь ко сну, обратился к развалившемуся на уже разобранном диване Мэттью, читавшему под светильником: — Ты не откладываешь эту книгу третий день. Я должен заинтересоваться? Он мог бы заподозрить неладное еще по тому, что Мэттью не взглянул на него, хотя редко упускал шанс лишний раз это сделать, — только приподнял уголки губ в улыбке из разряда трикстерских. И промурлыкал: — Тот редкий случай, когда автору удается всецело меня захватить, так что я стараюсь растянуть чтение. Уилл попытался пошутить: — Похоже, у меня появился соперник за твое внимание? — по крайней мере, он привык относиться к этому как к шутке за недели прошедшие с момента, когда между ними в последний раз случалось что-то говорившее о влечении одного к другому; не догадываясь, как скоро подобное случится снова. Мэттью фыркнул, спросил «уверены?» и в ответ на недоуменное молчание вытащил крышку из оберточной бумаги, повернув книгу обложкой к нему. Глазам Уилла предстал знакомый крупный план головы и груди стрекозы (самки речника), название «Жизнедеятельность насекомых как указатель на время смерти», разбитое на две строчки в попытке придать дизайну книги хоть какую-то индивидуальность, а также имя автора, белым по черному: «Уилл Грэм». Забытый предмет из жизни, принадлежавшей поразительно другому Уиллу Грэму. — Где ты ее взял? — Недавно завел себе аккаунт на «Амазон». Подпишете? Уилл проигнорировал вопрос. В худшем настроении он предпочел бы закрыть тему здесь и сейчас, но за последнее время он стал стрессоустойчивее. Про себя называть это состояние «стабильностью» постепенно переставало казаться ему дерзким. — И не скучно тебе тратить время на узкоспециализированную литературу? — уточнил он, с кряхтением опустившись на кровать. С утоптанной подушки на другой половине тут же раздалось недовольное ворчание. Уилл развернулся и встретился взглядом с горевшим из-под полотенца ядовито-голубым глазом: то была Оливия, тайская кошка с заброшенной дачи по соседству — с недавнего времени практически третий жилец в доме. — Мне здесь единственному кажется несправедливым, что ты нравишься ей больше, но она продолжает приходить спать на мою кровать? — спросил Уилл, поглаживая животное поверх полотенца — Оливия лениво вытащила лапу из своего укрытия, выражая одобрение ласке. — Когда вы так говорите, мне почти стыдно, что одно из наших животных предпочло меня вам, — поддразнил Мэттью. — Если бы я был тем, кто ее кормит, то зарекомендовал бы себя первым. — Уилл не очень в это верил: психология кошек и критерии, по которым они отдавали предпочтение, всегда были для него загадкой. Услышав полившееся из Оливии снисходительное мурлыканье, Уилл с тяжелым сердцем вспомнил о стае, хотя пару часов назад по видеосвязи разговаривал с Джеком, на котором осталось содержание собак. — А ты так и не ответил на вопрос, — сказал он, снова разворачиваясь к дивану, пользуясь возможностью изучать лицо Мэттью со стороны. Ему нравилось разглядывать его профиль, в этом было что-то успокаивающее — возможно, потому что Уиллу было легче чувствовать себя ближе к Мэттью, когда тот не мог смотреть на него в ответ. — Мне повезло, что я неровно дышу к криминологии. Интерес к теме облегчает чтение даже такой специфичной вещи. За время совместной жизни Уилл успел убедиться, что Мэттью и впрямь обладал очень широким кругозором, включавшим в себя и весьма своеобразные темы, пусть знания во многих из них и были фрагментарными. Поэтому ему сразу представилось, что в квартире Мэттью в Балтиморе действительно была литературная коллекция, которую он начал собирать как теоретическую базу, готовясь строить карьеру серийного убийцы. Представление не казалось неуместным и поэтому он поспешил пройти мимо этой тревожной и отчуждавшей мысли. — В таком случае, советую трехтомник Тедеши. А конкретно по этой теме существует монография Мэнта и Нуортева — там больше картинок и есть таблица волн вторжения в тело, если ты интересуешься. — Но именно ваш труд поисковые машины рекомендуют как стандартную справку, — Мэттью заложил страницу и переключил все свое внимание на него. — Те самые, которые совершенно случайно навели тебя на написанную мной книгу? — Не совершенно случайно. Я искал книгу Фредди Лаундс о вас. Сайт решил, что мне будет интересна и книга вашего авторства, и сайт не ошибся. — Мэттью склонил голову на сторону: — Почему вы не рассказывали мне, что пишете? — Кроме всего прочего, потому что я не пишу. То, что ты держишь в руках, было моей единственной попыткой. Ища на что бы отвлечься от ощущения чужого взгляда, Уилл обратил внимание на дожидавшийся его из душа накрытый салфеткой стакан на прикроватной тумбочке. С теплым молоком, медом и... Пытаясь распробовать вкус на языке, Уилл вопросительно взглянул на Мэттью. — Я добавил немного мускатного ореха. Нравится? — Да, спасибо. Мэттью уже неделю сам делал ему молоко или заваривал травяной чай, лишь бы он не пил виски непосредственно перед сном. Нет, он не спорил с тем, что виски помог Уиллу справиться не с одной битвой, но настаивал на том, что в мирное время он Уиллу не нужен, и только провоцирует бессоницу и кошмары. К тому же, хотя это и не озвучивалось напрямую, Мэттью ощутимо не одобрял его начинавшийся алкоголизм. Уилл знал про последствия привычки выпивать для здоровья, но пока не мог представить себе полный отказ от спиртного. Хотя, с молоком он и впрямь спал спокойнее. Мэттью попытался вернуть его в разговор: — Почему на обложке стрекоза? Я прочитал уже треть, но пока они нигде не упоминались. — Потому что стрекозы никак не участвуют в разложении. Я говорил это иллюстраторке, но мой издатель собирался привлечь широкую публику. По-видимому, не удосужившись прочитать манускрипт и не зная как он написан. Его закрывающий дискуссию тон не отвратил Мэттью от нового вопроса в лоб: — Если вы так недовольны своей книгой, почему не напишите новую? Уилл неодобрительно поморщился. — Есть причина, по которой Фредди Лаундс написала книгу за меня. — Да, вам был нужен я, — согласился Мэттью. — Вы пытались вступить со мной в контакт, выторговав ее содействие правами на свою историю. Я все помню, мистер Грэм. Так почему нет? Уилл не знал, что ответить на это. Для Мэттью все было просто, достаточно было только захотеть этого. Почему бы не написать книгу? Почему бы не попробовать связать свою жизнь с кем-то, кто едва знает тебя? Уилл мог бы пуститься в объяснения, но он предчувствовал, что спор все равно ничем не кончится. — Все, кому мне осталось что сказать, и сами часть истории. — Вам не обязательно нужен кто-то, чтобы найти повод подать голос, вам так не кажется? И не все в вашей жизни должно быть связано с Ганнибалом-каннибалом, оставьте уже Лектера Чилтону. Уилл засмеялся защитным смехом и, оперевшись локтями на колени, спросил с неподдельным интересом: — Хочешь чтобы я написал книгу о том, как другой убийца пришел ко мне посреди зимы, заставив начать новую главу в жизни? — Вы все еще не понимаете, к чему я веду: ваша книга не должна быть о вас, — покачал головой Мэттью, пропуская колкость. — Разве вы не хотите написать еще одну, другую книгу про насекомых, которая была бы больше чем просто стандартной справкой для вас самого? Или... — Уилл не любил эту ухмылку, особенно, когда она адресовалась ему: — Вы ведь читаете много стихов и чувствуете не так как остальные вокруг. Я чертовски уверен, что вы бы создали ни на что не похожий поэтический сборник. К счастью, Уилл не отпивал и не мог поперхнуться от неожиданности. — Чтобы мой хриплый варварский крик разнесся над крышами этого мира?! — Мэттью сузил глаза и Уилл пояснил свою отсылку: — Уолт Уитман [1]. — Вот видите, я говорю именно об этом. Вы даже не стараясь иногда говорите стихами. — Забудь. Уилл отбрехался в тот вечер, но сам вовсе не забыл. Он начал писать уже под конец недели, тайком от Мэттью, чтобы тот не воображал о своем влиянии слишком много. Сначала по чуть-чуть, раз за разом стирая документы на подаренном ему все тем же Мэттью нетбуке, и упорно начиная заново. Правда была в том, что Уилл и впрямь хотел написать книгу. Сделать что-то свое, что-то новое, а не исправить дефект в уже существующем моторном двигателе, не оспорить чью-то версию событий. К тому времени, как Уилл выносил свою книгу, сидеть на веранде их с Мэттью дома и хлебать коктейли перестало быть возможным из-за сезонного похолодания, зато сам дом стал их собственностью, в нем появились собаки, Джек переехал во Флориду вместе с Мириам Ласс, которой сделал предложение, Ганнибал-каннибал и его история полностью отошли Чилтону, а они с Мэттью... сквозь неотвеченные порывы перешли к разделенным улыбкам; совместным ночам. Почти ровно спустя восемь месяцев после того их разговора о «Жизнедеятности насекомых» Уилл был в Денвере, Колорадо. Буквально только что вернулся в номер — отогревать нос, замерзший по пути в отель с очередного подошедшего к концу дня ежегодного съезда Общества Энтомологов Америки. Мероприятие порядком изменилось за три года, прошедшие с его последнего посещения (изменился и сам Уилл): акценты сместились на дигитальность, глобализацию, национальный салон насекомых стал еще более богат макрофотографиями, студенческие дебаты продлили (в этом году на такие темы как способы увеличения популяции полезных насекомых в городах и угрозы биологическому разнообразию членистоногих). Аудитория расширилась, прибавилось и специалистов/к и энтузиастов/к — было приятно видеть такое количество обвешанных пропусками заинтересованных. И никто не узнавал его как пугало из статей «Таттлера». Было много разговоров, презентаций, включавших и его собственную, довольно короткую. Президентка общества, доктор Сьюзан Веллер под конец вечера сделала комплимент его новой книге — и это было ожидаемо: почти все предыдущие труды о членистоногой живности Флориды были написаны еще в девяностых и даже близко не подбирались к тому, чтобы считаться полными и подробными справочниками, некоторые даже располагали только черно-белыми фотографиями. Ожидаемо, но тем не менее приятно. Уилл рассказывал Мэттью об этом и обо всем остальном, пока тот ужинал (насколько кое-как съеденный йогурт и банан можно назвать ужином) практически на другом конце страны и по громкой связи комментировал впечатления и отосланные ему фотографии глухим из-за насморка голосом. Аккурат под отъезд он слег с больным горлом и винил в этом недавно взявшего больничный коллегу. Уилл собирался остаться с ним, но Мэттью уговорил его полететь одному, пообещав исправно пить таблетки и не пренебрегать полосканиями (Уилл немного жалел, что согласился). Они прошли тот этап, когда Мэттью замалчивал свои проблемы, чтобы казаться ему представительнее и надежнее, поэтому на вопросы о самочувствии он каждый день с неохотой честно признавался, что чувствовал себя развалиной, но зная, что Уилл волнуется, не распространялся дальше ворчания о том, как ненавидит упадок сил и пропускать свои тренировки. Чтобы отвлечь и подбодрить его после сегодняшнего вопроса про здоровье, Уилл рассказывал подслушанные энтомологические каламбуры, ужасно смешные и одновременно болезненно несмешные, чувствуя себя еще тем ботаном, но в хорошем смысле. Рассказывал про сфотографированные стэнды с продаваемыми насекомыми — засушенными и живыми. Мэттью полюбопытствовал добавился ли в коллекцию их бродяжек какой-нибудь паук. — Нет, я не купил паука, — Уилл не пытался не звучать интригующе. — Но купил кое-что другое, не правда ли? — Увидишь. Мэттью фыркнул. Уилл бросил взгляд на пакеты с одеждой на кресле у окна. По меркам него — с его двумя парами штанов, тремя парами обуви и единственным ремнем — Мэттью был страшным шмоточником. Уилл рассчитывал на то, что несколько рубашек от «Ральф Лорен» и дорогой халат из местного торгового пассажа сильно его обрадуют. Закончив со своими сводками с полей, Уилл попросил Мэттью рассказать об их домашней живности и вообще растягивал разговор как мог (догадываясь, что Мэттью замечает): говорил о заснеженном городе за окном, освещенном огнями, наделявшими улицы особой четкостью; совершенно непохожем на облюбованную ими пляжную Америку... А когда пожаловался на непривычный напомнивший о Вирджинии холод, Мэттью пообещал ему разогревающий массаж и разродился предложением: — Ты возвращаешься через аэропорт Майами. Перед тем как я заберу тебя, можем остановиться в отеле на день-два. Сходим в музей, погуляем по району Арт Деко. — Снова скинем собак на Джека и Мириам? — Само собой. — М-м... Это звучало заманчиво. Уилл на секунду погрузился в собирательный образ их совместных прогулок. Неважно где и неважно когда, они просто шли рядом и разговаривали, или не разговаривали, но тогда это не означало неловкость; может, Мэттью приобнимал его за плечи, может, они целовались на пустом пляже, хихикая как обдолбанные подростки. Главное оставалось одним и тем же: присутствие Мэттью в зоне досягаемости окружало Уилла ощущением безусловной поддержки, прямой контакт с ним — защищенности. Мэттью на другом конце закашлялся, и хотя он очевидно прикрыл рот ладонью, перхающий звук заставил Уилла нахмуриться. — Обсудим это хотя бы в конце недели, если тебе станет лучше. Он представил себе, как тот закатил глаза и поджал губы, прежде чем тягостно вздохнуть и сказать: — Единственное хорошее в том, что тебя здесь нет — это то, что ты не можешь заразиться. — Но это также значит, что ты не поухаживаешь за больным-мной. — Уилл закинул эту приманку столько же для себя, сколько для Мэттью — он не признался бы, но ему нравилось быть прельщающим. — Я могу позаботиться о здоровом-тебе большим количеством способов. О нескольких я думаю прямо сейчас. — Уилл приятно поежился прикрыв глаза, позволяя шероховатости голоса Мэттью обласкать себя. Он был совсем не прочь приобщиться к его мыслям. — Но если ты так хочешь, чтобы я разводил тебе солевой раствор для полоскания и ставил горчичники, то накашляю в банку. Уилл рассмеялся и шутке, и притворному смирению, хотя сам из-за какого-то перелива интонации вспомнил о днях заключения в больнице Фредерика. Удивительно, но воспоминание не отозвалось в нем негативными эмоциями. Оно показалось почти нереальным, как ситуация из анекдота (Боже, они когда-то были пациентом дурдома и санитаром). Абсурдного анекдота, определенно. Тем временем тон Мэттью переменился: — Уилл... — Что такое? — Ничего. — По тому, как Мэттью помедлил с ответом, Уилл догадался, что он осторожничает с ним. И почему. — Просто... скажи, тебя заденет, если я... — Подрочишь? Было слышно как Мэттью сглотнул. Хрипло пробормотал: — ...если ты не находишь это оскорбительным. — Оскорбительным? — переспросил Уилл с искренним недоумением. — Честно говоря, это странный выбор слова. В таких случаях обычно чувствуют себя польщенными, — он надеялся, что улыбка угадывалась в его голосе. — Даже я, можешь представить? — Ладно. Сейчас. За словами Мэттью последовали промедление и шорох, сообщивший Уиллу о том, что Мэттью создавал себе комфортные условия: отсутствие визуального сигнала выводило значительность каждой детали на совершенно новый уровень и Уилл мог домысливать визуальную информацию. Он мог сказать, что Мэттью аккуратно сложил стянутые с себя пижамные штаны с бельем и разместился на подушках. Представление этого внушало тоже перелегшему Уиллу предвкушение (у него не было опыта секса по телефону, но одна мысль об этом пересушивала горло и порождала нетерпеливое покалывание в конечностях) — впрочем, пока еще не переходившее в физическое возбуждение, хотя он и чувствовал, что грань между этими двумя состояниями эфемерна. — У того, чтобы быть больным обнаружился первый плюс: мне не придется идти за салфетками, все бумажные платки и так здесь. — Задавив порыв закашляться, Мэттью тут же добавил: — Вряд ли это займет много времени, — очевидно подразумевая их намечающуюся авантюру. — Буду знать, насколько пагубно воздержание действует на твою выдержку. Это вызвало у Мэттью смешок. — Дело не в воздержании, а в тебе. Я часто говорю тебе о том, как ты выглядишь и ощущаешься, но, пожалуй, слишком редко о том, как ты звучишь, — сказал он и Уиллу захотел поделиться тем, как ему нравится голос самого Мэттью (глубокое, теплое урчание; почти воркующее; сытая самоуверенная ленца благосклонного хищника). Но Уилл предпочел слушать его дальше: — А я звучу...? — О-о, вас похоже заводит делать вид, что вы не знаете о своей скандальной сексуальности, мистер Грэм? Интересно. — Уилл мог представить, как нахально он улыбался, покачивая поднятым коленом. Это было бы соблазнительно, даже очень, если бы не... — Давай обойдемся без «мистера Грэма», если ты не против. Колено остановилось. — Тебе не нравится, когда я так тебя называю? — Мэттью прозвучал разочарованно (и пристыженно). — Дело не в том, нравится ли мне это, — вздохнул Уилл. — Это обращение создает субординацию, которой не должно быть в отношениях. По крайней мере, в тех отношениях, которые закрепились между нами. Умолкнув, он поджал губы, незаметно присев от волнения. Он хотел, чтобы Мэттью его понял. Мэттью ответил ему вкрадчиво, тщательно подбирая слова: — Я не думаю о тебе, как о «мистере Грэме», если ты боишься этого... Вообще-то, «мистер Грэм» — довольно малая часть того, что ты для меня значишь. — Помолчал. — Мне казалось, что это очевидно. — Сложно не беспокоиться превентивно, когда тебя постоянно обвешивают проекциями как елочными игрушками. — Уилл побоялся, что прозвучал грубо, и уточнил: — И я говорю не о тебе, конечно же. Но... почему ты так не хочешь отпустить «мистера Грэма», Мэттью? — Видимо, из-за сентиментов. «Мистер Грэм» делал наши отношения особенными для меня, когда мы не были тем, кто есть сейчас. В то время никто не обращался к тебе так так же часто, как я, — у Уилла неприятно потянуло в груди от того, как сдержанно и отчужденно Мэттью излагал свои объяснения; будто бы терпеливо разоружался. — Поэтому даже если «мистер Грэм» означал, что ты сдержан и недосягаем, наши отношения все равно были особенными. Вот и оно. Вся история их отношений до переезда во Флориду была больным местом для Уилла. Ему нравилось притворяться, что не было периода привыкания, что они с Мэттью не встретились впервые в мрачный период его жизни и не встретились заново в еще более мрачный. Что все, что их общение значило для Мэттью, значило и для него столько же с самого начала (необязывающая ложь себе, снимающая чувство вины и огорченности). Возникшая тишина ощущалась как стена звуконепроницаемого стекла. Уилл разбил ее вопросом: — Мэттью, о чем ты думаешь прямо сейчас? — Мелочи. — Я бы очень хотел узнать подробнее, если ты разрешишь мне, — ощущение обнаженности до намерений было почти физическим. Уилл хотел напомнить Мэттью (или дать знать ему?), что их отношения стали особенными и для него. В конце концов. Мелочи ожили. Когда Уилл уже думал встревоженно окликнуть Мэттью, на линии прозвучало: — Я хочу, но не думаю, что смогу это объяснить. — Просто произноси вслух все, что приходит на ум. То, что я больше не преподаю психоанализ, не значит, что моя эмпатия нормализовалась. К сожалению, — невесело усмехнулся Уилл. Честно говоря, он ожидал, что Мэттью откажется или отшутится. Но Мэттью никогда не отказывал ему. Сперва это было предельно скупо: — Это просто ты. Мимика, жесты, — и речь Мэттью звучала гораздо тише и глуше, чем раньше. — Ты сильный и выносливый — физически и ментально. Чувствительный, но можешь за себя постоять. Дерзкий, смелый. Остроумный. Забавный. Милый. Сердитый. Настоящий. — Мэттью раздраженно матернулся. — Я как будто надиктовываю тебе эссе про своего героя детства. — Просто продолжай, — попросил Уилл. Он хотел шутливо спросить, кто был тем героем, но не нашел в себе сил, уже слишком захваченный добровольными откровениями (непроизвольно сжимающий хлопок гостиничного покрывала) и побоявшись сбить Мэттью с настроя. Он подчеркнул: — Скажи мне столько, сколько сам захочешь. — Я люблю твою жесткую сторону и твою беззаботную сторону, — выпалил Мэттью и затих, как если бы понял, что взял не ту ноту. Уилл поддержал его: — Я бываю беззаботным? — Игры с собаками. — Ах, да. Пауза. — Еще я люблю, когда ты рассеянный и когда ты поглощен работой. Как ты поправляешь очки среди чужих. И задаешь какой-то вопрос, даже не подозревая, что ты одновременно вызываешь желание затискать тебя как плюшевого медведя, — Мэттью усмехнулся и почти вынудил Уилла покраснеть, буднично добавив: — и дать тебе кончить тут же на месте, где бы все не происходило и кто бы ни был поблизости... В его дальнейшем перечислении не было никакой последовательности, Мэттью говорил про «восхитительную» хрипотцу в голосе Уилла по утрам и его «не менее восхитительное» занудство, про моменты, когда Уилл сомневается и когда он ребячится, про то, как он сквернословит и выглядит заспанным, как трет лицо, готовит, зевает... Уилл слушал его и ощущал пощипывание в носу и что в глазах у него появилась влага, потому что он действительно мог сопереживать ему и, внимая искаженному сотовой связью и болезнью голосу Мэттью, как никогда близко подошел к пониманию того, что для него он — живое счастливое воспоминание. Что безусловно, беззащитно его любят не только его собаки. — ...как решительно и уверено ты держишь столовые приборы и инструменты, и кружки. И все те неприличные вещи, которые ты с ними вытворяешь. — А я привык считать, что у меня ужасающее воображение. Уилл слышал, как Мэттью фыркнул на это; но не стал отвлекаться, уже вошедший во вкус, говорящий уверенно, как будто с его шеи пропала невидимая удавка и это развязало ему язык: — Как ты морщишь лоб. И задираешь брови, когда растерян или хочешь казаться убедительным. — И как оно... получается у меня обычно? На другом конце серьезно задумались над вопросом, прежде чем выдать: — Сложно сказать обобщенно, но как по мне, будь ты злым гением, ты мог бы отбирать чужих собак, просто попросив их хозяев отдать их с такой миной. — Мэттью подождал, пока Уилл отсмеялся, прежде чем продолжить: — Кстати. Секунды, перед тем как ты засмеешься. — Секунды...? — У тебя обычно появляется маленькая улыбка, и лицо становится мягче. И то, как ты смеешься, я тоже обожаю, если это стояло под вопросом. — Естественно. — Я рад развенчать твои... — окончание реплики потерялось в приступе натужного сухого кашля и Уилл предложил: — Может быть, закончим на этом? — Нет, погоди. Еще не все, — запротестовал Мэттью, пытаясь вернуть своему голосу нормальное звучание. — Уверен? Я слышал вполне достаточно. — На самом деле, Уилл начинал опасаться, что скоро услышит даже чересчур много. — И пока непохоже, что ты добровольно остановишься, прежде чем не опишешь каждое мое действие, и черту, и привычку. — Таков был мой замысел, но не думаю, что мое проклятое горло даст мне его осуществить, так что я попытаюсь ограничиться самым важным из еще неупомянутого... — Кашель почти не отвлек его: — М-м, про твои волосы я мог бы надиктовать отдельное эссе. Мягкие, пушистые локоны, слабо пахнущие... — Уилл отчетливо расслышал глубокий вдох Мэттью, — сливочным и сладким. — Кокосовым шампунем. — Приятные, даже когда лезут в лицо по утрам. — Но не такие приятные, когда путаются, распушаются, пересушиваются, — Уилл почувствовал, что проворчал неубедительно. — Не то чтобы тебе не шло быть лохматым. — Мне казалось, я сразу же начинаю выглядеть деревенщиной. — Ты выглядишь домашним. И это одна из тех вещей, которые я люблю больше всего, когда я рядом с тобой... Я люблю, когда ты зовешь меня по имени. Когда ты смотришь прямо и когда ты сонный и усталый. Как ты переходишь на злой шепот и как твой голос начинает скакать, когда ты сильно волнуешься... Я уже говорил про твои девчачьи ресницы? — Уилл застонал, но Мэттью исправился быстрее, чем он успел прокомментировать: — И сверхмужественная форма челюсти. Надеюсь, сравнение с канадским дровосеком тебя устроит? Уилл спрятал лицо в ладони. — Чтобы ты знал: ты просто неисправимый льстец. Было ясно, что Мэттью на своем конце ухмылялся, когда продолжил: — Правда, даже она не справляется с тем, чтобы полностью отвлечь внимание от твоих милых ушей. — И это я слышу от тебя! — Эй, мы говорим о милых ушах, а не о смешных. — Смешное не может быть милым? — Ты пытаешься отвлечь меня, чтобы я не заговорил про твой изумительный профиль, но я вынужден уведомить тебя, что тебе это не удается, — надавил Мэттью. — Изумительный, my ass! — Именно. Я только собирался перейти к ней. А из-за того, что ты перебил, чуть не забыл про морщины на шее!.. ...Мэттью опять разразился кашлем. Уилл дождался, когда он прекратил, и попробовал закруглить этот виток разговора, переживая за его раздраженное горло: — Ладно, думаю, что я понял... — Мягкая кожа у тебя на боках, — продолжил Мэттью, игнорируя его с проявившейся в голосе новой решимостью закончить мысль; убедившей Уилла отступить и дослушать то, что Мэттью чувствовал (и Уилл распознавал это), что должен был передать ему сейчас. — Как чувственно касаются твои пальцы. И губы. Я могу вспомнить все поцелуи, которые ты мне дал... Уилл. Даже когда ты не кажешься реальным себе, ты очень реален для меня. Ты единственный всегда реален в моей жизни. Он дал осесть этому намеку на другие свои проблемы со здоровьем, прежде чем неторжественно закончил: — Надеюсь, такое эссе потянет хотя бы на «удовлетворительно». Уилл тяжело вздохнул и откашлялся, чтобы избавиться от комка в горле. — Над моей росписью после проверки точно бы стояло «отлично». — Это делает меня особенным? — спросил Мэттью игриво (и внутренне напряженно) и Уилл ответил ему со всей серьезностью: — По всем статьям. Он сглотнул, плотнее обхватил корпус телефона от волнения, потому что и старался определить, должен ли был теперь рассказать про все то, что Мэттью значил для него, и собирался, хотел это сделать; и боялся, что не справится прямо сейчас, если попробует. С каждой секундой молчания его волнение нарастало, хотя Мэттью на другом конце спокойно переносил паузу, и в итоге Уилл вздохнул и — как привык — доверился сказанному Мэттью: «ты ничего мне не должен, Уилл», после их первого поцелуя на диване в гостиной, когда он тоже не знал, что делать. Он сказал самое важное: — Я тоже люблю тебя, Мэттью. Мэттью отозвался не сразу, а когда все-таки подал голос, Уилл не был уверен, что когда-либо слышал, чтобы он звучал так бесхитростно мягко: — Я знаю. Через несколько секунд он тихо швыркнул носом, но это, разумеется, был всего лишь насморк. Уилл представил себе, как Мэттью погладил бы его по щеке, будь он рядом, догадываясь, что тот в свою очередь про себя представлял что-то очень похожее одновременно с ним. Это подтолкнуло его воображение к образу, в котором они с Мэттью в этот момент были в одной кровати — готовились заняться любовью (в какой-то момент, или даже спустя множество моментов это перестало быть просто сексом, изменилось на эмоциональном уровне). Уилл как можно более невинно, без насмешки, поинтересовался: — Если я правильно помню, ты собирался подрочить? Или я утомил тебя разговорами? Мэттью заносчиво фыркнул. — Я, конечно, гребаная развалина, но не до такой степени, чтобы мне не хватало силы на то, чтобы себя подраконить. — И не сомневался. А как насчет мотивации? — Ты всерьез меня спрашиваешь или намекаешь на то, что можешь предоставить мне свою мотивацию? — Можно и так сказать. — Уилл закрыл глаза и сглотнул. — Я подумал, что ты мог бы сделать это для меня. Как если бы я был рядом. Спустя несколько чертовски громких ударов собственного сердца он услышал не вполне пристойное человеческое рычание (вероятно, один из самых эротичных звуков, что ему доводилось (заслужить) слышать). — Кто бы мог подумать, что это ты заведешь грязные разговоры, — протянул Мэттью сразу же после, далеким от возмущения тоном. Уилл тоже вряд ли счел бы себя способным на такое, но сейчас это казалось предсказуемым. Он подыграл: — Я полон сюрпризов. Думаю, ты собирался упомянуть и это. — Верно, собирался, — покладисто согласился Мэттью. — Та-ак... — сделал вид, что не кашлянул, — если бы ты был рядом со мной прямо сейчас. Ты бы касался меня? Или только смотрел бы, м? Уилл закрыл глаза и представил, как Мэттью берет (нет, уже взял) себя в руку, пока что расщедриваясь только на обманчиво незначительные, плавные движения. — А ты еще считаешь, что не переоцениваешь меня. Даже у моей силы воли есть пределы. Мэттью усмехнулся этому и, пока Уилл собирался с мыслями, чтобы озвучить то, что вырисовывалось за его закрытыми веками, спросил на грани слышимости: — И как бы ты меня касался? Уилл уловил, как мимолетно изменился рисунок его дыхания, и увидел как Мэттью наглаживал себя по паховым мышцам. Он был сейчас прямо перед ним. С ним. Разглядывал его гладкие вливающиеся друг в друга очертания мускулатуры (Мэттью сложен лучше него и равномернее раскачан) — знакомый твердый рельеф, по которому приятно водить раскрытыми ладонями. Мэттью всегда был горячим, а сейчас, с повышенной температурой, должен был бы просто обжигать руку. — Дай-ка подумать. Я... — Уилл рефлекторно облизнулся. Он знал, что если попытается быть нарочито сексуальным, то у него не получится. — Я бы целовал твои смешные уши. Ожидая реакции Мэттью, он готовился неловко рассмеяться насмешке, но из трубки донесся сначал глухой хлопок, который, как Уилл почувствовал, был хлопком по лбу, а потом: — Милостивый Иисус, кто только тянул меня за язык! Уилл тихо улыбнулся чужому негодованию. Да, ему нравилось ребячиться (иногда). Может быть, он не умел смущать так, как Мэттью, но... — И гладил бы их. Я бы целовал тебя в губы и в шею, лаская твой мягкий затылок. — Но (стон) Уилл умел вернуть себе самые внимательные в мире уши. Да, он умел. Он видел траекторию движения тени ладони — по выпуклому прессу, по татуированным, резным косым мышцам, вверх, к широкой веснушчатой груди, — еще перед тем, как Мэттью действительно хрипло уточнил у него: — Ты бы гладил мою грудь? Уилл постарался донести, что подразумевал каждое слово, которое произносил: — Я бы гладил тебя так, как ты гладишь себя сейчас. — Нет, — сразу же отозвался Мэттью полусонно, но твердо. — Ты мягче. Ты всегда мягче, — и спровоцировал у Уилла покалывание гусиной кожи даже на загривке своим влажным вдохом. — Прости, что перебил. Пожалуйста, продолжай. Уилл продолжил. Он чутко отслеживал скользящие движения обернутых вокруг члена пальцев Мэттью (теплый и тесный, прекрасно натирающий головку обхват). И то, как тот играюче пропустил ствол в гладкую ложбинку между указательным и средним. Как выражение лица Мэттью стало азартным и сосредоточенным из-за появившегося настроя на определенный ритм (напрягся во всю длину (длинная изящная линия с мягким изгибом), заблестел от слюны). Более того, Уилл направлял Мэттью. Он видел то (наглаживает член текучими касаниями, поддерживая у основания), о чем говорил, и описывал то (бедра слегка приподнимаются, полуприкрытые простыней, в такт движениям), что видел/чувствовал в слиянии реальности и воображения; не задумываясь, чтобы подобрать слова. Те и так были здесь, все его. Потому что они с Мэттью (берет себя в обратный захват (слегка скашивающий член на одну сторону)) были рядом: хотя Мэттью и не видел его так (оттягивает мягкую, упругую мошонку), как видел его сам Уилл. Но старался (дрочит, придерживая ствол раскрытыми ладонями с обеих сторон); и тонко ощущал его присутствие (постукивает членом о ладонь для остроты ощущений). Слышал и слушался (разные комбинации пальцев), вверив ему свои руки и свое возбуждение. Скоро Мэттью больше не гладил себя: в ход пошли быстрые, почти небрежные рывки (головка мелькает в ладони), от которых расправлялись и собирались мышцы пресса, проступили разломы вен на руках и в паху. Уилл так увлекся своим (зрелищем) участием, обратившись чужим удовольствием, что почти пропустил вопрос: «Ты трогаешь себя?». Нет, он даже не думал об этом. — Я весь твой прямо сейчас. Уилл был свидетелем того, как выпрямилась сильная шея: Мэттью откинул голову на подушке и задышал через приоткрытый рот, хмурясь и морщась, сдавливая головку в плотном, скользком кольце пальцев, размазывая по ней преэякулят подушечкой. Повторил: «я весь твой, Мэттью». Когда дыхание Мэттью стало совсем отрывистым, затрудненным (взяла крупная дрожь, поджались пальцы на ногах), судя по звукам, он зажал сотовый между ухом и плечом, чтобы додрочить обеими руками. Перед оргазмом (брызги спермы на молочно-белой коже) он позвал его по имени: Уилла прошибло до самого позвоночника. И обдало умиротворением. Потом он просто лежал на кровати отеля в заснеженном городе на расстоянии шести часов полета от Флориды, с открытыми глазами, и видел себя и Мэттью в другом месте, существовавшем только для них. Там Мэттью, восстановив дыхание, ни разу не закашлявшись, погладил его по щеке. Прижался лбом и Уилл тоже склонил лоб так, что они соприкоснулсь кончиками носов в фундаментальном жесте доверия. — Знаешь, может быть, тебе все-таки стоит забронировать номер в Майами. Или нет. Я сам разберусь с этим. А ты отдыхай. fin.